Как самарец отбил 25 тысяч душ от принудительной репатриации в СССР

Акульшин

Уже неоднократно рассказывал про писателя — деревенщика Родиона Акульшина, уроженца села Виловатое Богатовского района, выпускника Самарского учительского института, друга Сергея Есенина, строителя Кутулукского водохранилища. Рассказывал я и про то, как он необученный для войны человек практически сразу после того как попал на фронт угодил в плен, а затем был направлен немцами для работы в оккупационных СМИ в Смоленске. После  окончания войны Акульшин перебрался из Европы в Штаты, выдавая себя за поляка, а затем судился с правительством США за право оставаться в Северной Америке и не быть выданным в Советский Союз. Он выиграл этот суд и потом по прецедентному праву свыше 25 тысяч эмигрантов из СССР, находившихся в подобном правовом статусе, были легализованы и получили убежище в США. Сколько из них были реальными участниками фашистских преступлений сейчас не ответит никто (думаю их разыскивали в индивидуальном порядке не только советские, но и израильские юристы), но многие просто были обычными обывателями, бежавшими от ужасов войны и не желавшими идти в ГУЛАГ.

Это его рассказ, как он смог победить в суде правительство Штатов.

Как я стал знаменитым

 В течение семи лет американской жизни я был знаменитостью среди русской эмиграции. Прославила меня, так называемая, «Березовская болезнь». Причиной этой болезни было «Ялтинское соглашение» трех вершителей мира во время 2-й мировой войны — Рузвельта, Черчиля и Сталина. В этом соглашении был такой пункт: «Все русские люди, очутившиеся за границей после 1939 года, должны быть возвращены на родину».

В Ди-Пи лагерях Германии и Австрии очутились миллионы русских людей, не пожелавших возвращаться в страну сталинской тирании. По документам все они были другой национальности.

У американского консула перед эмиграцией в Америку я назвал себя поляком, родившимся в Люблинской губернии. В Америку я прибыл, как поляк. А когда меня вызвали для оформления первых бумаг, я решил сказать о себе правду, что я крестьянин Самарской губернии, Бузулуского уезда, до войны проживавший в Москве в течение 18 лет. Чиновник, говоривший со мной, растерялся:

— Так кто же вы — поляк или русский?

— По документам поляк, а на самом деле русский.

Мой ответ не удовлетворил чиновника и он дал ход делу, которое потом превратилось в «Березовскую болезнь». Началось расследование. Я жил в это время в Сан Франциско, в доме Альбины Феликсовны Исаевой. Однажды утром ко мне приехал служащий отдела «Эмиграции и Натурализации», чтобы взять у меня подписку о не выезде из города. Но этого мало: он потребовал от меня залога в сумме 500 долларов. Денег у меня не было. Но к этому времени у меня завелось много друзей, которых я развлекал на вторничных вечерах «Русского Центра».

Я попросил чиновника подождать и принялся звонить богатым друзьям. Я просил выручить меня из беды и одолжить взаймы 500 долларов. С извинениями и сожалениями все друзья, как будто сговорившись, отвечали, что, к сожалению, в данную минуту не располагают такой суммой.

— Я не могу внести залога, — сказал я чиновнику.

— Тогда пожалуйте вместе со мною.

Он привез меня в тюрьму при отделе эмиграции и натурализации, которая помещалась на 13-м этаже. Меня одели в арестантскую полосатую пижаму. На грудь нацепили пятизначный номер и сфотографировали в профиль и анфас, как преступника.

На 13-м этаже было несколько камер. Особенно было шумно в камерах для китайцев и мексиканцев, нелегально пробравшихся в Америку. Меня поместили в просторную камеру для русских, где было всего два человека. Моя койка была у окна. С высоты 13-го этажа я видел сновавшие автомобили, пешеходов, собак и всем завидовал. В душе, правда, была и радость от новых ощущений, которые обогащают писателя.

— Не попал в тюрьму на родине, так хоть побываю в американской.

Камера до обеда запиралась на ключ. В обед её открывали на полчаса. В большом фойе помещались автоматы со всякими сладостями, фруктами, печеньем, папиросами. В большой столовой на стенах висели картины из американской жизни и натюрморты с цветами.

Обед был санаторный: с супом, вкусным мясным блюдом с гарниром и желе. Один из заключенных в русской камере, по профессии скрипач, сказал, что на ужин не ходит, чтобы не пополнеть.

Я взял с собой пишущую машинку. Почти все время я стучал на ней, описывая свое настроение. Начало было для меня интересным. — Но что ожидает меня в дальнейшем? — спрашивал я, не надеясь на благополучный исход и заранее уговаривая себя — не удивляться никаким поворотам событий. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне» — повторял я строку Сергея Есенина.

На третий день меня неожиданно навестили квартирная хозяйка и один из моих поклонников — Димитрий Полон. Их лица были веселые.

— Приехали за вами, — сказали они.

Я удивился.

— Вы недовольны?

— Нет, спасибо.

Я подумал, что у кого-то из русских людей заговорила совесть, подсказавшая — выкупить меня из тюрьмы. Позже я узнал, что совесть проснулась у моей хозяйки, Альбины Феликсовны, польки по происхождению. Это она внесла за меня залог в сумме 500 долларов.

Когда я появился на очередном вторнике «Русского Центра», меня встретили шумными аплодисментами. Мой рассказ о тюрьме вызвал много смеха. Председательница дамского комитета, Евгения Сергеевна Исаенко, сказала:

— Вы обладаете особенным даром — сильно драматическое превращать в уморительно-комическое.

— Хорошо это или плохо?

— Не только хорошо, но даже замечательно.

Жизнь не стояла на месте. Скоро был назначен суд, на котором должна была решиться моя судьба. В качестве свидетеля был приглашен председатель лагерного беженского комитета в Зальцбурге, почтенный господин Ивановский, недавно прибывший из Австрии в Америку. Я в лагерном комитете был одним из членов, как уважаемый всеми лагерниками артист и писатель. При лагерном театре я выполнял обязанности конферансье.

Альбина Феликсовна Исаева порекомендовала своего родственника — русского адвоката Филатова, а он пригласил своего друга американца. В качестве документов фигурировали мои дневники за все лагерные годы. Мой обвинитель почему-то подозревал, что я коммунист, засланный в Америку, как агент советского правительства. Выдержки из дневника подтверждали мою неприязнь к коммунизму.

Господин Ивановский искренне охарактеризовал меня, как горячего патриота поруганной родины.

Меня обвиняли в том, что назвав себя поляком, я лишил настоящего поляка американской визы, так как для каждой национальности была установлена определенная квота.

Решение суда мне обещали сообщить письменно.

Через три дня артистка Татьяна Светланова пригласила меня помочь ей в качестве технического работника в её балетном спектакле. Переменяя декорацию, я во время антракта поспешно вскарабкался на высоту почти вертикальной лестницы, и, не удержавшись на ней, упал, раздробив левую пятку. Меня увезли в городской госпиталь и поместили в огромной палате на 60 человек. На следующий день мне была операция, длившаяся 4 часа. После операции я заснул. А когда проснулся, увидел на своей груди три письма. Одно из них в длинном конверте было из отдела Эмиграции и Натурализации. В нем сообщалось, что я осужден за ложь консулу, будто я поляк и поэтому подлежу депортации в двухнедельный срок.

Прочитав письмо, я закрылся одеялом и зарыдал, сдерживая свои вопли, чтобы никого не беспокоить в большой палате.

Придя в себя, я лежа написал паническое письмо в «Новое русское слово». Через два дня в газете, на первой странице, в верхнем углу, справа, крупными буквами было напечатано о моей депортации. Это было громом среди ясного неба, это было бомбой, всколыхнувшей всю русскую общественность. Александра Львовна Толстая связалась со знакомыми сенаторами о задержке моей депортации. Профессор Григорий Порфирьевич Чеботарев внес в конгресс через знакомых конгрессменов «Прайвет Билл» об оставлении Березова в Соединенных Штатах.

Журналист Андрей Дикий поместил в «Новом русском слове» статью под названием «Березовская болезнь». Очень много для моего спасения сделал редактор газеты — Марк Ефимович Вейнбаум. Он поместил в газете несколько статей с «рецептами», как бороться с болезнью. Он напечатал на английском языке два обращения в Конгресс и в Сенат. Читателям предлагалось вырезать эти обращения, наклеить их на большой лист бумаги и собирать под ними подписи.

Зашевелилась вся русская Америка. Для сбора подписей нашлось много добровольцев-энтузиастов. Всё это были читатели моих рассказов и статей в «Новом русском слове». Многие из них тоже были больны «Березовской болезнью», переменив не только свое имя, но и национальность.

Во всех штатах Америки много православных церквей, русских клубов, театров, обществ, магазинов. И во всех этих местах изо дня в день собирались подписи в защиту Родиона Березова. Это имя было у всех на устах, все горели желанием — помочь мне, оградить меня от огорчений. Отовсюду в Вашингтон текли потоки писем с многочисленными подписями.

Митрополит Феофил обратился к прихожанам собора с воззванием — поддержать соотечественника, писателя Березова. В письме он прислал мне солидный чек с трогательными словами, утешая и ободряя меня, уверяя, что Бог не оставит меня Своей милостью.

Американское правительство было удивлено потоком писем в защиту Березова. В Сенате было решено: вызвать Березова в Вашингтон и допросить его лично.

Я в это время жил в Сан Франциско. Однажды меня вызвали к телефону из Вашингтона и попросили — завтра же прибыть в столицу. Разговор был на русском языке. Мне сказали, что билет на джет заказан для меня и что меня встретят на аэропорте в Вашингтоне.

Знакомые и сослуживцы радовались за меня, а я все еще боялся поверить в счастливый исход моей драмы. В джете я не переставал молиться.

Меня действительно встретил элегантный американец высокого роста, очень любезный, как все американцы. Он довез меня до отеля, при котором был ресторан. Хозяину ресторана он сказал, чтобы за пищу с меня ничего не взимали, что потом всё это будет оплачено. Всё это было, как в сказке. Судьба руководила всеми людьми, имевшими какое-либо дело со мною. Вечером меня посетили русские люди, работавшие в «Голос Америки». Мне особенно понравился Николай Сергеевич Ласковский своим остроумием, образованностью, юмором, приятным тембром голоса.

его книги

Пришедшие сообщили, что слушание моего дела назначено на завтра в Сенатской Комиссии, о чем напечатано объявление в сегодняшней газете. В объявлении сказано, что вход на это слушание свободный.

— Так что многие любопытные пенсионеры придут послушать некоего Березова, въехавшего нелегально в Америку. Переводить вас будет русская из «Голоса Америки». Возглавлять слушание будет сенатор Дженнер из Джоржии. Конечно, заинтересуются этим журналисты и фоторепортеры. Так что не ударьте в грязь лицом.

— Буду говорить, что подскажет мне совесть.

Про себя я и в этот раз повторял строку Сергея Есенина: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне». Крестьянский сын, ничем не прославленный человек, удостаивается чести — разговаривать с сенатором. Разве это не сновидение? Разве это не вторичная встреча с судьбой, к которой я с таким трудом добирался в первый раз двадцать с лишним лет тому назад?

Перед сном я снова молился, прося для себя мудрости на завтрашний день. И он наступил — этот интересный, переломный день моей жизни. Слушание было назначено на 10 утра. Есть мне не хотелось. Я только попросил себе стакан молока и маленькую булочку. Волнение лишило меня аппетита. Одет я был прилично: в полосатом черном костюме, присланном мне из Америки в Ди-Пи лагерь Иосифом и Бетиной Левиными. Мои темные волосы я причесывал налево «внутренним займом» маскируя рано появившуюся полянку на голове. Очки были в роговой оправе. К белой рубашке был прицеплен черный изящный бантик.

И начальство, и публика, и репортеры собрались аккуратно. В одной стороне большой комнаты в виде четырехугольника стоял длинный стол под зеленым сукном для сенатора и двух его секретарей. У сенатора были густые волосы и приветливое лицо. Оба секретаря были совсем молодыми. Справа вдоль стены расположились журналисты и фоторепортеры. Их было человек 20. До начала они перекидывались фразами и смеялись.

В середине была кафедра с усилителем для меня.

Молодая, симпатичная переводчица заняла место справа от меня. Позади кафедры было много мест для публики. Пожилых и престарелых слушателей обоего пола собралось очень много. Мне некогда было и неудобно всех их сосчитать. Я решил, что их больше ста человек. Преобладали женщины в темных шляпках.

Мне было дано полчаса. Из них — половина для переводчицы, значит, для моего рассказа оставалось 15 минут. Сенатор предложил мне рассказать о себе, начиная с детства и до последних дней. Я мысленно обратился к Богу, прося о мудрости — вспомнить самое главное. Я рассказал, как мне в детстве был сделан гроб и как все с нетерпением ожидали моей смерти. Не забыл я поведать и об артистических способностях на деревенских свадьбах.

Переводчица улавливала все мои интонации. Эта часть рассказа вызывала смех у публики, у репортеров и сенатора. Упомянул я о народном, «Сталинском» ополчении, о ди-пи лагерях, о превращении из русского в поляка и о судебном решении — депортировать меня. В этой части повествования я привел свою статью: «Прощай, Америка!» Говоря об этом, я сдерживал слезы, но публика слез не таила и я слышал даже всхлипывания женщин.

Я уложился в свое время и был удивлен, как можно много сказать в 15 минут. Сенатор Дженнер задал мне вопрос:

— Вредит ли такое положение, как у вас, безопасности Америки?

Я ответил так:

— Да, очень вредит. Таких, как я, в Америке тысячи. Все они — бесправные люди, всем им грозит депортация. А советских агентов в Соединенных Штатах — без счета. Они смущают несчастных наговорами: «Вот тебе и хваленая Америка! Ты для неё — нуль. Возвращайся скорее домой». Что будет, если люди побегут из Америки? Конфуз для свободной страны. Так что всем «Березовцам» нужно как можно скорее дать все права американских граждан.

Сенатору очень понравился мой ответ и он сказал:

— Я согласен с вами и благодарю вас за ваш содержательный доклад.

Когда слушание было окончено, меня окружили тесной толпой корреспонденты и фоторепортеры:

— Закон о легализации «Березовцев» будет издан очень скоро, — зашумели они.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому что вы всех заставили смеяться и плакать, вы расшевелили сердца американцев. Совсем было бы другое, если бы вы всех усыпили.

Сенатор, подойдя ко мне, пожал мне руку. Все русские поздравляли меня. Многие из публики тоже приветствовали меня крепкими рукопожатиями. Это был незабываемый день моей жизни. Я спрашивал себя:

— Я ли это, которого слушало так много людей в стенах Американского Конгресса? Как был бы счастлив отец, если бы, дожив до этого дня, узнал такие новости о своем сыне!

После этого я пробыл в Вашингтоне два дня. Оттуда направился в Нью Йорк, чтобы порадовать Марка Ефимовича Вейнбаума, так много сделавшего для меня.

Каков был результат слушания «Березовского дела»? Сенатор Джон Кеннеди, который позже стал президентом, внес предложение — издать закон о реабилитации «Березовцев». В «Новом русском слове» были выдержки из его статьи по этому вопросу.

«Когда к виску человека приставлен револьвер, все его мысли и чувства о том, чтобы уцелеть. Ялтинское постановление о возвращении всех русских на родину, независимо от их желания, это и есть убийственный револьвер. Можно понять, почему русские делались поляками, немцами, турками, итальянцами. Ведь всех других национальностей совершенно не касалось насильственное возвращение на родину. Это грозило только русским. Проявим к ним сочувствие и как можно скорее примем закон об их равноправии со всеми другими национальностями».

Предложение Кеннеди было принято. Закон был издан. В течение 7 лет всем «Березовцам» предлагалось выправить свою биографию и принять американское гражданство. Я принял его в 1958 году.

«Березовцев» оказалось больше 25 тысяч. Я стал получать много благодарственных писем. Содержание их было почти одинаковым:

— Дорогой соотечественник Березов! Против американского закона согрешили очень многие. Но вы один из этих тысяч приняли грех на себя и покаялись в нём, побудив тем самым и остальных сказать правду о себе. Ваше имя вошло в американское законодательство под названием «Сикнес оф Березов». Вы стали знаменитым человеком. Честь Вам и слава!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s