Куйбышев. Когда регион стал заложником эксперимента над здоровьем

фото 1934 года моя бабушка Надежда Луннова (Федотова в замужестве)

Хорошо запомнил, как смеялись в 2004 году чиновники над легковерными жителями Самары, впавшими в панику после фейковых новостей об аварии на Балаковской АЭС. Дети моих родных на полном серьезе собралась тогда погрузиться в машину, ехать куда глаза глядят и как можно дальше, пока я их не отговорил.

А что смеялись то? У самарцев длинная память, а от наших чиновников и сегодня чего угодно ожидать можно, в этом кто-то сомневается?

Моя бабушка Надежда Федотова, жившая на в 1930-1950 годы на Безымянке умерла в год моего рождения 1960-й от онкологии — они с подругами мыли тогда волосы мягкой дождевой водой — косметики еще не было. Болезнь пришла после ядерного взрыва над Тоцкими лагерями и 6 лет бабушка мучительно угасала…

Она ушла из жизни в 52 года, когда младшему сыну было 7 лет, вместе с ней в тот же путь отправились и некоторые ее подруги с Безымянских дворов. Сколько людей потерял в те годы от радиации наш край мы уже никогда не узнаем, хотя в каких-нибудь закрытых справках в Москву, думаю, шокирующие цифры по онкологии есть.

Нашел по совету поэта Георгия Квантришвили документальный материал Александра Филатова — жителя тех мест, где в 1954 устроили ядерный взрыв… Думаю это будет полезно прочитать всем, это очищает голову от пропагандистской лапши.

Александр Филатов проделал огромную работу

Атомные были и небылицы

Александр Филатов

Всё тайное становится явным… Как по команде. Раз – и все газеты страны, радио и телевидение России и даже мира вдруг во весь голос повели беседу о том, что нам, жителям Тоцкого района Оренбургской области, было известно всегда, с той самой незабываемой даты: 14 сентября 1954 года. Как невыносимо больно было читать о том, что давно и навсегда задело нас за живое! Порою было очень и очень смешно, когда некие специалисты по новомодным измышлениям и словоблудию, вовсе ничего из нашего не испытавшие, никогда даже не показавшиеся в Тоцком районе, не имевшие к армии никакого отношения, учили нас жизни, рассказывая нам о нашей болячке.
Но всё тайное становится явным. Истина должна придти в мир.


Самые первые воспоминания моего детства начинаются именно с этой даты: 14 сентября 1954 года. Хотя лет мне было мало, однако события, связанные с этим днем, навсегда врезались в память. И до сих пор ворошат душу, заставляют припоминать детали, размышлять и ставить вопросы, на которые трудно отыскать ответы.
…Помню югослава, который щедро угощает меня шоколадными конфетами из буфета и, сбиваясь, говорит, что на родине у него такой же сын.
Помню выступление китайского цирка, их  «летающие» тарелки. А еще – выступление уморительных кукол театра Сергея Образцова. И как проводил артистов армейского ансамбля к Самарке за ландышами.
Помню глубокую щель, вырытую в низине неподалёку от нашего дома. Отрыл её мой отец, бывалый фронтовик. И на одной из тренировок наша семья, как и соседи, укрывается в этой щели, прикрывшись сверху брезентом.
В те же дни один из офицеров даёт мне впервые заглянуть в настоящий бинокль, чтобы рассмотреть серебристый самолет, который «будет бросать атом».
Перед глазами и такая картинка: женщина на высоком крыльце пытается надеть противогаз, но у неё ничего не получается. Стоящий рядом офицер посмеивается, показывает, как легко эта задача выполнима.

А потом началась эвакуация. Множество рук помогает мне влезть в кузов машины. Мы с мамой на грузовике уезжаем в соседний город Сорочинск к родственникам, подальше от предстоящих учений и эпицентра.
Отец остается.

В незнакомом доме среди многих людей тягостное ожидание необыкновенного взрыва теряет свою остроту. Поэтому «решающий день» застал нас врасплох. Мы, дети, были одни со старенькой бабушкой, когда вдруг померк свет и затрещали, как разрываемая прочнейшая материя, но в тысячу раз страшнее, небеса. Нормальному грому, даже если молния бьёт рядом, далеко до этого звука. Дрогнула земля, и подпрыгнул дом. Распахнулось окно, печь пошла трещинами. С полок посыпался фарфор. Бабушка охнула, уронила что-то из рук.
Я испугался, что дом рухнет, и почти мгновенно выскочил в окно. За мною с криками помчалась старшая девочка. А еще вижу, как несколько богомольных старушек в черном упали на землю. Они приподнимаются, крестятся, плачут и причитают: «Свету конец, свету конец!»

…Мы вернулись  в свой городок. На улице везде много пыли. Наше жильё почти в полном порядке, только вылетели стекла из рам (почему-то с противоположной стороны от взрыва). Мама извлекает из погребка и подвала посуду, продукты, вещи. Никаких вроде бы особых перемен. Но в воздухе есть что-то гнетущее…

Мы, пацаны, обследуем местность. В кленовых посадках вокруг городка находим буквально всё, и всё – очень ценное: тёмные стекла для противогазов, сами противогазы и шланги с банками к ним, защитные накидки и бахилы, патроны, гильзы, целые горы гранита, из которого высекаем искры…
Из досужих разговоров взрослых узнал как-то, что некоторые мужчины после учений решили разжиться деталями мотоциклов и автомобилей, побывавших под взрывом. Разжились, но затем заболели, и, кажется, умерли. А кое-кто «погорел» на дровах, что заготавливались рядом с эпицентром. Из этих же разговоров позднее узнал, что в городке и соседних селах многие люди начали болеть. Слово «белокровие» я услышал раньше других медицинских терминов.

Из воспоминаний отца:

– Подготовка  к учениям с применением атомного оружия проводилась долго, тщательно и основательно. С весны прибывали войска, боевая техника, автомобили, животные. Строились блиндажи, отрывались траншеи, окопы, щели и так далее. Отрабатывались действия войск и населения по сигналам тревоги, имитировались взрывы. Ну, а когда практически всё было готово, ждали подходящей погоды. Была сушь, жара, и нужен был ветер определенной силы  и направления.

Довольно близко к эпицентру в специальных блиндажах укрывались солдаты, которые после взрыва должны были выполнить учебно-боевые задачи тактического учения.

Эвакуация меня не коснулась. Мне предложили остаться на территории местного Дома офицеров, где я работал в ту пору. Но по сигналу сирены пришлось скрыться в щели, которую я сам же и отрыл неподалеку.
И вот – взрыв! Почти сразу же я выскочил из щели. Было интересно взглянуть на облако – на «гриб», который должен был появиться, на это «новое атомное оружие» в действии. О последствиях  взрыва мы тогда толком ничего не знали и о них не думали.

Я поднялся по  склону оврага и увидел яркое белое облако, втягивающее в себя темную «ножку» дыма.

Сначала облако вроде бы двинулось на северо-запад, но вдруг появился сильный ветер, и оно пошло на восток, в сторону Оренбурга.
Что творилось в это время в эпицентре, трудно сказать. Ясно одно: после мощнейшего взрыва там всё горело – земля, трава, деревья, кустарники, дымом заволокло окрестности. Я снова спрятался в щели до отбоя тревоги.
Тем временем в селе Тоцкое (районный центр) оставались в своем доме мои бабушка, мать и младший брат. Как и другим жителям близлежащих сел, не подлежащим эвакуации, им дали примерно такой инструктаж: «Услышите гром, увидите облако – выбегайте сразу в огород и ложитесь головой к взрыву, а руки кладите на голову…» Так они и сделали, хотя теперь ясно, что более надежно можно было укрыться, например, в погребе.

Никогда серьезно не болела моя бабушка Агриппина Леонтьевна, а тут захворала, слегла. Пожила еще пять лет и умерла. О взрыве она рассказывала: «Что-то теплое прошло по спине, Коля…» А врачи, помню, говорили, что не от старости умерла она – от рака.

Преждевременно и трагично закончила свою жизнь и моя мама Анна Сергеевна. В последние годы она утратила память и разум. В результате взрыва или нет – не мне судить, конечно. Но уж больно много всяких случайностей и совпадений.

Не блещет здоровьем мой средний брат Алексей Петрович, которому в качестве сверхсрочнослужащего пришлось в памятном сентябре принимать непосредственное участие в атомных учениях.

Не повезло и младшему брату Владимиру. С детских лет он хорошо учился, талантливо рисовал и играл на гитаре. После взрыва у него постоянно болела голова, что, в конце концов, испортило ему всю жизнь. Он умер в 54 года, ослабленный болезнями.

Из воспоминаний мамы:

¬– Еще в мае 1954 года в наши места начали прибывать войска и техника. На июль готовили взрыв, всё окрестное население знало об этом. Пока готовились, несколько раз имитировали «Атомный удар»: в районе будущего эпицентра поджигали бочки с мазутом.

Хорошо помню эвакуацию в город Сорочинск, что в 25 километрах от городка Тоцкое- 2. Наших жителей разместили в здании школы механизации, а мы поселились у родственников.

Утром 14 сентября пошли мы, женщины, на базар, а дома детей на бабушку оставили. Когда взрыв грохнул, мы на открытое место вышли и смотрели. Страшно! А потом буря занялась сильная.

В городок вернулись на машинах через несколько часов после взрыва. Здание поликлиники осталось без стекол, и в бараке,  где была наша квартира, половину окон втянуло внутрь. Нам, видимо, повезло, что городок на склоне оврага размещался – серьёзно ни одно здание не пострадало.
В ту пору маршал Жуков к нам приезжал, маршалы Баграмян, Конев и другие начальники. Курчатов был. Булганин и Маленков были, делегация китайцев, югославы… От вокзала вдоль железной дороги правительственную трассу проложили к высотке, с которой руководители страны, испытаний и учений за всей обстановкой наблюдали.

Снабжение в городке было как в раю: яблоки и виноград, напитки десяти сортов, колбасы и рыбные консервы, конфеты и шоколад, папиросы и сигареты, икра черная и красная, и все, что душе угодно.

А после взрыва и учений военные долго в обратную дорогу грузились – увозили покалеченную технику.

Многие с той поры  болеть начали. Валя Погорельских сильно облучилась, больше года страдала: замерзала, в валенках всегда ходила, яркого света боялась. Возили её в областной мединститут, да ничего не помогло, умерла она.
В военторге работал Григорий Плаксин, так он тоже заболел и умер.
А Сергей Фатьянов и Николай Белоусов после взрыва на испытательной площадке побывали. Белоусова потом похоронили, а Фатьянову ничего, долгое время жив-здоров был, хотя ушел из жизни явно до срока.

Многие заготовкой поваленного леса занимались, а потом болели. Иван Ильин тоже на месте взрыва был. Облучился, видимо. Возили его на излечение в Харьков, да без толку – умер он.

Из моих родственников в Кирсановке от рака умерли Маруся Донцова и Коля Баклыков. А сколько еще людей заболело после «атома» да умерло, один Бог знает, ведь никто этих сведений никогда не раскрывал.
Самой мне тоже не повезло. Заболела щитовидная железа, начал «зоб» расти. Оперировали несколько раз, но напрасно. И сейчас хоть снова на операцию.

Из воспоминаний А.П.Филатова:

– До и после взрыва как делопроизводитель секретной части бывал на полигоне, ездил к эпицентру. Когда произошел атомный взрыв, я как раз ехал из расположения инженерно-саперного полка в оперативный отдел, что располагался в пойме реки Самары. От поражения световым излучением и проникающей радиации в первый момент удачно спасли складки местности, откуда до эпицентра было всего несколько километров. Не напугали меня, побывавшего в переделках командира танка, и удар воздушной волны, и сотрясение почвы. Однако любопытно было взглянуть на картину после взрыва: яркое облако вверху, и разгорающийся большой пожар внизу, и ветер.
А спустя некоторое время почувствовал себя неважно. Кто же знал об этих самых рентгенах? На мне и средств защиты никаких не было… Но – выжил.

Из воспоминаний учительницы В.К.Плюско:

– Уже с весны шла подготовка к учениям. Летом было огромное количество воинских частей, которые заняли окрестности на десятки километров. К месту испытания  свозили технику и животных. Готовились долго… Время испытания откладывалось. Нужна была  определенная метеосводка.
С населением велась подготовительная работа. По десятидворкам офицерами проводились разъяснительные беседы. Сигналом тревоги была сирена. В обязательном порядке из военного городка в Сорочинск должны были выехать семьи с детьми. Остальным по желанию можно было остаться, но подготовить укрытие – щель. Место было указано: в лесу у реки Самары. Здесь же размещалась воинская часть, ведущая наблюдения за рекой.

По первому сигналу мы должны были бежать в укрытие… Так как нам нечем было прикрыть свой окоп, то нас пригласили к себе военные. Их убежище сверху было прикрыто палаткой.

Вдруг – сильный взрыв! Земля вздрогнула, края окопа осыпались…
По второму сигналу сирены мы вышли из окопа, поднялись на гору и увидели грибовидное облако. В этот момент надо было быстро возвратиться домой, закрыть плотно окна и двери и сидеть там до шести часов вечера, ждать сообщения по радио.

Наконец сообщили, что опасности для населения нет. Можно заниматься своими делами…

После испытания я дважды слышала, что кто-то приезжал (видимо, ученые) и брал для анализа землю, соскобы с деревьев и заборов. Такой был слух. О результатах нас не было известно.

Населению запрещалось бывать в эпицентре, но некоторые, несмотря на это, ездили туда за запчастями, дровами и поплатились жизнью.
По-моему, испытание атомной бомбы в густонаселенном районе сказалось на здоровье населения. Не буду говорить о других, скажу о себе. Отец мой умер от белокровия, да и сама я постоянно болею.

Из воспоминаний В.И. Нихаёва, жителя села Богдановка Тоцкого района:

– 1954 год? Конечно, помню. Летом 54-го, а именно 15 июня, меня призвали на военно-полевые сборы. На трёхмесячные. Служил во взводе химиков-разведчиков. Взвод входил в состав химроты, но лишь формально. С ребятами из других взводов мы почти не виделись. Они занимались своими делами, мы своими. В начале июля на общем построении один из командиров сказал: «До сегодняшнего дня вы были молодыми, то есть новыми солдатами, но в старом обмундировании. Теперь вы будете старыми солдатами в новом обмундировании». Слова эти были произнесены подчёркнуто бодрым голосом. … День за днем, до самого сентября командир взвода югослав Маркович, старший лейтенант, обучал нас приемам химзащиты, знакомил с дозиметрическими приборами. А примерно 10 сентября нас с батальоном курсантов-танкистов направили на эвакуацию жителей сёл Елшанка, Орловка, Маховка. Эвакуированных в Каменной Сарме размещали. Вывозили имущество граждан, а со скотных дворов – фураж.

Запомнилась встреча с колхозным бригадиром из Елшанки. Он был очень взволнован и довольно сбивчиво объяснил, что его семью и ещё несколько семей колхозников-передовиков «попросили» рыть погреба, делать накатники и, после эвакуации всех остальных жителей, остаться в этих укрытиях.
…Вернувшись в расположение части, мы увидели множество окопов и укреплений, большое количество коров, овец, лошадей.
Потом была последняя ночь моего пребывания в части. Три месяца сборов заканчивались… А в ту ночь я увидел-таки тех, кому выдали новое обмундирование, как перед отправкой на фронт. Этим «фронтовикам» оставалось два-три месяца до демобилизации. Ребята плакались: «Нам известно, куда нас направляют…» На другой день я был в Богдановке. А там, где я был ещё совсем недавно, состоялось испытание.

Мне повезло. Да не повезло тем «фронтовикам». Облучение плюс «психическая атака» горящими животными сделали своё дело… Не повезло и тем гражданским, кого позднее приманили в эпицентр неохраняемые дрова, уцелевшие запчасти от искорёженной техники. Может, кто-то прихватил «на память» какой-нибудь блестящий прибор из хозяйства Марковича? Как знать… Вот и всё, что я знаю и помню не понаслышке. Помню, конечно, как «ахнуло» и вспыхнуло. Такое – на всю жизнь.

Из воспоминаний учительницы А.Г.Заевой:

– Ночью стали вывозить на грузовых машинах население в Сорочинск. Я в своей десятидворке должна была всех собрать к машинам, особенно семьи с детьми.

В час следующего дня всех привезли обратно. Среди нас пострадавших не было. После испытания вскоре заболела дочь у И.П.Погорельских. Жена его с дочкой лежали на полу у окна. Женщина почувствовала на бедре выше колена что-то похожее на разрыв кожи. Она жила долго, а дочь рано умерла. Родители добивались, чтобы её лечили от облучения, но этого не признавали. Доказывали, что у девушки порок сердца – признаки схожие.

Семья моей сестры пряталась в картофельной ботве на огороде, прикрывшись одеялом. С ними пряталась и сноха, приехавшая в райцентр на консультацию в больницу. Она тогда почувствовала, что обожгло пятку. Потом постоянно жаловалась на боль в ноге и по-женски. В 33 года умерла от рака.
У сестры начали сильно болеть ноги, а потом сердце, желудок, кишечник, почки, придатки, мочевой пузырь, руки. Всё болело! А дочке её во время испытаний всего три недели было. Теперь она взрослая, ей всегда нездоровится. Не в лучшем положении и дочери ее. Видимо, облучение подействовало на все поколение.
Сама я – инвалид первой группы, а причина моего заболевания неизвестна.

Из воспоминаний Ф.Петракова, жителя Сорочинска, участника учений:

– Я хочу рассказать вот о чем. После демобилизации, через год, начали у меня выпадать волосы. И через несколько лет стал лысым. Из троих детей один – инвалид с детства. Я катастрофически теряю зрение, часто обращаюсь к окулисту. Кроме очков ничего не предлагают…

Пятнадцатого октября 1989 года в газете «Известия» неожиданно для читателей появилась статья Д.Ефремова из Ленинграда под названием «Сентябрь 1954-го: учения под атомным грибом». Она – первая в моем архиве, она зачитана моими земляками до дыр, она шокировала многих небывалой откровенностью. Корреспондент берёт интервью у заместителя генерального директора ленинградского ПО «Севзапмебель» В.Д.Бенцианова, в прошлом – участника войсковых учений с применением атомного оружия.
По словам Бенцианова, солдат перед учениями заставили сбрить волосы, и до такой степени тренировали защите от химического нападения, что приказывали даже спать в противогазах. Не совсем было понятно читателям утверждение о том, что за день до взрыва солдат заставили надеть поверх маек и трусов ещё и тёплое бельё (при тридцатиградусной жаре!) – зачем? В нашей местности нет больших естественных камней, но сослуживцы Бенцианова «взяли камень пудов под двадцать» и положили его на укрытие, а после взрыва он исчез. Настораживало и описание неба после взрыва: «…всё в каких-то рваных тучах, совершенно фантастических цветов». Земляки, наблюдавшие радиоактивное облако, такого не помнили. Было жаль, что автор статьи ни словом не обмолвился о гражданских участниках учений и о населении, пострадавшем от них. Показалось странным и признание Бенцианова о том, что ему 25 лет не разрешалось разглашать тайну атомных испытаний на Тоцком полигоне, однако он впервые рассказал обо всём в военно-медицинской академии уже через семь лет, в 1961 году. Нарушил, выходит, подписку и воинскую присягу? Там рассказал, а в «Известиях» выступил лишь спустя десять лет со дня начала законного разговора о том памятном событии? Почему так долго молчал?

Люди отзывались об этом материале просто: «Нового ничего Бенцианов нам не сказал. Военные только о себе заботятся… В защитных костюмах и в противогазах после взрыва рядом с эпицентром прошли и ушли навсегда подальше, а мы (вольнонаёмные, служащие Советской Армии, гражданские представители от местного населения, охранники, само население и т.д.) и взрыв без особой защиты встретили, да и после него здесь почти сорок лет живем… А сколько неточностей в деталях! Сколько вопросов! Когда подумают о людях простых? Многие поумирали уже…»

А мне кажется: есть за что благодарить Бенцианова – за начатый разговор, за постановку большой государственной проблемы, за приближение к истине. Вспомним «бритые головы». В 50-х годах солдатам срочной службы не разрешалось иметь длинные волосы и стрижка «под ноль» была обычным делом. Поэтому необходимости брить голову перед учениями не возникало.* Зато предпринимались другие серьёзные меры безопасности, о которых в статье практически ни слова.

«Известия», однако, решили «застолбить» тему. Через два с половиной месяца своеобразным подарком к Рождеству Христову в ней появляется статья под названием «Он тоже был под «атомным снежком» (возвращаясь к напечатанному)». Автор материала Н.Бурбыга повёл на этот раз разговор с представителем ряда зарубежных торговых фирм в Москве М.Ж.Марковичем (не тот ли это  бывший старший лейтенант, командир взвода химиков, о котором вспоминает житель Богдановки В.И.Нихаёв?).

Тон этого повествования уже более спокойный. Обозначена высота взрыва: 300 метров. Сообщается, что во время наступления Марковичу было приказано измерять уровень радиационной обстановки, и он помнит, что «уровень… был невысок». Есть и такое замечание: «Мы (наступающие – А.Ф.) нигде не останавливались, так как предполагалось, что «противник» уничтожен». Марковичу запомнились безлиственные деревья, «а ближе к эпицентру деревьев и вовсе не осталось – голая земля и стаи слепых ворон».
На учениях герой публикации почувствовал себя плохо, но свои недомогания с последствиями взрыва он не связывает: «Как чувствую себя сейчас? Причины для беспокойства есть, но имеют ли они какое-либо отношение к тем учениям, не знаю. Вообще я считаю, что нас всех надо приравнивать к участникам боевых действий. Думаю, в этом вопросе нужно подходить индивидуально…» Трудно с этим не согласиться.

В этом же материале приводятся воспоминания других участников учений. Водитель А.Глухов из Челябинска сообщает, что он «трижды побывал под ядерным грибом». И  далее никаких пояснений на этот счет. Ясно одно: водитель связывает свои заболевания с атомными испытаниями. Бывший командир саперной роты П. Симперович из Бреста сразу после учений попал в госпиталь, трижды лечился, комиссован из армии и потом «десятки раз лежал в больницах».
В интересную плоскость переводит разговор подполковник Я.Соловьёв, он задаётся вопросом: «Что стало с той почвой, которая с помощью атомного гриба поднялась в небо и возвратилась снова на землю? А с людьми, живущими на ней? А звери, птицы? Что с ними? Где наша наука?» Действительно, где? Наверняка наши ученые принимали самое активное участие в подготовке и проведении взрыва (под руководством академика И.Курчатова), но, думается, занимались и  последствиями, вот только результаты их работы никогда не раскрывались народу.
К сожалению, оппоненты многочисленных газетных споров по поводу атомных учений и их последствий как-то не заметили интересной публикации в газете «Военный железнодорожник» (№ 8, февраль 1990 г.), осуществлённой членом Союза писателей СССР, подполковником в отставке С. Шмерлингом. Тон его воспоминаний – ровный, спокойный, деловой, язык статьи образный, точный, писательский, в публикации много верных, даже занимательных подробностей, есть и шутки… В каждое слово автора хочется верить, хотя вопросы, поднятые в «Известиях» Я.Соловьёвым, и тут остались без ответа. Однако Шмерлинг говорил не только о военных участниках учений, вспомнил он (спасибо ему!) и об учёных, готовивших взрыв. Думается, на полигоне в то время их было немало, и страдали они, если страдали, так же, как и военнослужащие. Почему-то о них большинство пишущих не вспоминает…

А как всё было?

Четырнадцатое сентября 1954 года, 9 часов 33 минуты 45 секунд – взрыв на высоте 285 метров.

Специальная группа прибыла в эпицентр через 40 минут.
Через час в эпицентре было 50 р/час, в радиусе 300 метров- 25 р/час, в 500 метров – 0,5 р/час, в 850 метров – 0,1 р/час.

Граница радиоактивной зоны была обозначена специальными знаками через полтора часа, то есть до выхода войск.
Около 12 часов в район взрыва вышел первый эшелон 41-го мотополка. Командир полка полковник Федчик с одной из рот 1-гомотострелкового батальона прошёл вблизи эпицентра.

Личный состав роты после прохождения эпицентра был проверен специальными подразделениями. Следов загрязнения радиоактивными веществами не обнаружено. И не могло быть обнаружено, так как этот батальон прошел по местности, где было всего 0,1 р/час, или 100 миллирентген в час.
39-й танковый полк под командованием полковника Суздалева и с представителем Генштаба генерал-майором Шапошниковым должен был пройти через эпицентр, но фактически обошёл его стороной.

Через полтора часа после взрыва на удалении 400 метров от эпицентра войсковая разведка зафиксировала уровень радиации в 0,1 р/час.
Продуктов деления атомного заряда на местности не обнаружили.
Воздух был чист. Радиактивность воды – значительно меньше нормы.

В эпицентре

В первые 12-15 минут – 100 р/ч, через час – 50 р/ч, через 6 часов – 26 р/ч, через 21 час – 10 р/ч, через 33 часа – 6 р/ч, через двое суток – 3 р/ч, через трое суток – 0,85 р/ч.

Проверялись атмосфера и местность в секторе от эпицентра шириной 10 км и далее на глубину 200 км шириной в 28 км. Результаты: 0,02 млр/ч, или 20 мкр/ч, на местности. В 4-5 км от района взрыва загрязнения атмосферы не обнаружено. Радиоактивная пыль поднята на большую высоту раскалённой массой воздуха при сильном ветре.

На расстоянии 10 км через 30 минут было 0,005 р/ч, через 50 минут  на расстоянии 25 км было 0,1 рентгена, а через 1,5 часа на удалении 70 км было тоже 0,1 р/ч. И через два часа на расстоянии 120-130 км – 0,05 р/ч.
Уровень загрязнения местности в этом секторе не требовал защиты.

Меры безопасности до и после учений

Прежде всего, выбиралось направление ветра, обеспечивающее наиболее оптимальный вариант времени сброса и взрыва бомбы с целью абсолютно обезопасить военных и гражданских людей.
Сброс бомбы планировался со второго захода самолета, чтобы еще раз проверить все расчеты в реальных условиях.

Маршрут полёта пролегал в стороне от крупных населенных пунктов и в удалении от войск на 5 км.

Самолёт-носитель сопровождали два бомбардировщика Ил-28.
По всему маршруту полета зажигались дымовые шашки оранжевого цвета – для визуального контроля.

Точкой прицеливания для сброса бомбы являлся квадрат с крестом в центре, высыпанный на земле мелом.

Видимость на высоте предполагалась не менее 900 метров, а по дальности – 50-60 км.

Личный состав, расположенный ближе 7,5 км от эпицентра, находился в долговременных укрытиях, дальше 7,5 км  — на дне траншей (лёжа и сидя).
Нормы допустимого загрязнения местности для действующих войск предусматривались в четыре раза ниже, чем в направлении противоатомной защиты войск.

Участки местности, загрязнённые свыше 25 р/ч, были запретными, в ходе наступления их предписывалось обходить.

Территория полигона была разбита на зоны, подконтрольные ответственному командиру. Зоны делились на районы, подконтрольные комендантам из числа командиров частей, расположенных в них. Старший зоны отвечал за соблюдение мер безопасности, за знание людьми сигналов атомной тревоги.

Граница запретной зоны, где никто не имел права находиться, пролегала в 8 км от эпицентра, а для наступающей стороны – в 5 км.
На границы зон ещё за несколько суток до начала учений была выставлена специальная охрана, с выходом войск накануне учений охрана усиливалась, каждый пост имел дозиметрические приборы.
Лица, не принимавшие участия в учениях до взрыва, выводились из зданий и размещались в щелях и укрытиях, они имели противогазы и защитные очки.
Здания военных городков готовились особо: двери снимались с петель, оконные рамы выставлялись.

(В случае наземного взрыва учение отменялось, население подлежало эвакуации со всей территории возможного выпадения радиоактивных осадков).
Из зоны радиусом 8 км от центра цели всё население, скот и движимое имущество вывозились в населенные пункты, расположенные не ближе 15 км от эпицентра.
По рассчитанному направлению движения радиоактивного облака в секторе шириной от 10 до 20 км и на глубину 50 км были за двое суток выставлены офицерские дозиметрические посты.

Были созданы эвакуационные отряды, обмывочные пункты, усилены врачебные и фельдшерские участки для обеспечения гражданского населения.
Ограждением зоны опасного загрязнения занимались специальные подразделения, начавшие работу через час после взрыва.
Связь и оповещение – вплоть до командиров взводов – осуществлялись по радио.
Питание было усиленным. Каждый военнослужащий получил дополнительно 50 г. мяса. Завтрак проводился перед учением, обед – после. Во фляги солдатам наливали крепкий чай, в подразделениях имелись термосы с водой.
Папиросы, махорка и спички изымались: курение во время учения запрещалось.
После взрыва приём пищи был задержан до особого разрешения. Запасы воды находились в закрытых ёмкостях, хлеб, мясо и другие продукты хранились в специальных ящиках, кузова машин укрывались брезентом. Случаев загрязнения продуктов и воды радиоактивными веществами не отмечено.
Каждому военнослужащему выдавались индивидуальные противохимические и перевязочные пакеты, а также накидки, чулки, перчатки и защитная одежда. На «очки» противогазов выдавалась защитная плёнка.
На всякий случай, имелись запасы верхней одежды для населения.
Были развёрнуты два военных госпиталя.

И, наконец, весь личный состав наступающей стороны из первой траншеи отводился перед взрывом во вторую, где размещался в убежищах и укрытиях…
….

смотреть дальше

2 responses to “Куйбышев. Когда регион стал заложником эксперимента над здоровьем

  1. Смотрю на фото, сделанное в 1934 году. Удивительно, каким аппаратом снимал человек. Всегда смотрю на глаза, на зрачки и понимаю, фото для того времени просто супер.
    Игорь, как история донесла столь классное фото? Мне кажется это фото сделано не в студии, или я ошибаюсь ?

    • фото, да, замечательное, но его истории не сохранилось, они перед этим в Самару незадолго переехали из Абдулино

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s