Самарец, который умер в Давосе

Просмотрел все публикации по Никифору Вилонову в сети: маловато будет. А тут мне в руки попала редчайшая детская книга за 1961 г. «Волжские Зори», изданная в Куйбышеве. В ней очень подробно рассказывается про человека, именем которого названа улица в центре Самары и который умер на легендарном швейцарском курорте Давос совсем молодым. В 27 лет. Да, в наши дни такую биографию редко кто имеет.

Улица, по которой ты ходишь

Анатолий КИРИЧЕНКО Рисунки И. Часова

 Каждый день мы с тобой, юный друг, ходим по улицам нашего города. С утра их заполняют рабочие и служащие. За­тем им на смену появляются ребятиш­ки, спешащие в школу… И мало кто вспоминает о тех, чьими именами назва­ны наши улицы: Никифора Ефремовича Вилонова, Александра Арсеньевича Буянова, Василия Петровича Арцыбушева, Александра Александровича Ма­сленникова и многих других.

Вот улица Вилоновская. Кто такой Вилонов?

I

Давай, дорогой друг, мысленно пере­несемся с тобой на много лет назад.

Май 1905 года… В глухом лесу Перм­ской губернии угрюмо тянутся   к небу

мрачные казематы николаевских аре­стантских рот. Это было страшное мес­то заключения для революционеров. Большую часть времени их держали в одиночных камерах—каменных ящиках: пять шагов в длину, два с половиной «в ширину. Узкая зарешеченная щель ок­на сделана на двухметровой высоте. Воздух в камере сырой, затхлый даже летом. Стены покрыты толстым слоем плесени.

В одной из таких камер прильнул к скользкой холодной стене рослый, широ­коплечий человек. Темные, густые, ко­ротко остриженные волосы подчеркива­ют красоту смуглого лица. Большие, цвета спелой вишни глаза чуть прищу­рены. Это Никифор Ефремович Вило­нов, большевик. Тук-тук-тук — чуть доносятся удары. Товарищ из соседней камеры рассказы­вает о письме, переданном с воли. В нем радостная весть. Их план побега одоб­рен. Можно начинать подготовку. Пос­ле каждого слова Вилонов стучит по сте­не костяшками пальцев левой руки.

Но что это? В коридоре раздается гул, лязг, топот. Заключенный едва ус­певает отскочить от стены, как оглуши­тельно грохочет засов камеры. Дверь распахивается и на пороге, заполняя всю дверную раму, появляется фигура в черном мундире и в шапке с кокар­дой. Щеки этого обрюзгшего человека отвисают двумя мешками. Толстые мок­рые губы раздвигаются в злобную ух­мылку.

Начальник тюрьмы Дрига меряет Вилонова взглядом с головы до ног. За­тем взоры тюремщика и заключенно­го  сталкиваются.

—  Что скажете? — не выдерживает молчания жандарм.

—   Сказано уже: сов­местные прогулки,  открытые камеры, бумага, ка­рандаш. Имеющий уши да слышит…

Дрига приблизился к стене. На плесени четко от­печаталось ухо Вилонова.

Дрига ткнул в стену пальцем, лицо его поба­гровело.

—  Уши, я вам покажу уши! Я вам покажу требо­вания. Здесь тюрьма, а не гостиница… Не смеете тре­бовать!

Вилонов возвышает го­лос:

—  Требования должны быть выполнены. Срок до вечера. Иначе мы начина­ем голодовку.

— А мне начхать на вашу голодовку! Хоть все подохните! — кри­чит Дрига и, повернувшись, уходит.

Койка подвешена к потолку. Опус­кать ее до особого сигнала не разре­шается. Вилонов ложится на каменные плиты пола и с ненавистью думает о по­мощнике надзирателя Червякове, поме­шавшем начать подкоп. Этот малень­кий худенький человек с седеющей бо­родкой — язва тюрьмы. Ему не везет по службе. Он не бьет заключенных, даже не бранится. Никто не слышал от него ругательств. Но о каждом нарушении тюремного порядка, о малейшем про­ступке любого заключенного он доносит надзирателю. Доносит, ничего не при­бавляя и не преувеличивая. Изо дня в день шныряет   по тюрьме,   производит обыски и проверки, сажает в карцер. Делает он это не по приказанию началь­ства, а самостоятельно, наслаждаясь сознанием своей власти над заключен­ными.

Накануне Вилонова вызвал началь­ник тюрьмы Дрига. Дверь за узником прикрыл Червяков. Стал у входа, вытя­нул руки по швам.

—  Вы опять выкидываете штуки, — заорал Дрига, багровея и надвигаясь на Вилонова.

Вилонов посмотрел на жандарма с удивлением.

—  Позвольте, о каких штуках вы го­ворите?

—  Я вам позволю! —кричал тюрем­щик. — Вот господин помощник гово­рит, вы в его присутствии ведете себя неприлично. Да-с! Вчера во время днев­ной проверки свистели.

—  Я не свистел!

—  Господин Червяков, свистел он в вашем присутствии?

Червяков выступил вперед, почти­тельно поклонился и сказал:

— Так точно, они насвистывали. Ког­да я окончил проверку, они подошли к столу и насвистывали…

Дрига распорядился:

—  Лишить прогулок, посадить на хлеб и воду…

III

Вилонов лежит на каменном полу и думает…

«Вы нас придавили к глухой стене, вы полагаете, что раздавили нас! Нет, мы не сдадимся ни при каких услови­ях»…

Вилонов вскакивает, подходит к прозорке — круглому отверстию, через ко­торое надзиратели наблюдают за за­ключенными, и прислушивается.

Доносятся смутный гул и шорох, ко­торые всегда слышны в тюрьме. Иногда ухо улавливает перезвон кандалов. Это каторжане в одиночках подают о себе знать. И снова тишина, будто сами кам­ни настораживаются и ждут сигнала.

— До-о-н!—раздается звук коло­кола.

Вилонов приближает губы к про-зорке:

—  Товарищи! — кричит он. И с ра­достью слышит, как его голос наполнил коридор. — Товарищи! Начинаем голо­довку! Ур-р-а!

На несколько минут наступила тиши­на, как будто старая тюрьма замерла в изумлении.    .

— А-а-а! — закричал кто-то в ниж­нем этаже. И вдруг тюрьма загудела, загрохотала. Вилонов с остервенением бил ногой в дверь, и она гудела, сотря­сая воздух и каменные стены.

Но вот в этот грохот ворвались дру­гие зловещие звуки: лязг оружия, вы­стрелы.

—  У-р-а! —снова изо всей мочи за­кричал Вилонов. Едва он успел отско­чить от двери, как жандармы распахну­ли ее. Один схватил его за волосы, дру­гие скрутили руки, повалили на пол.

Началась зверская расправа…

Когда Вилонов пришел в себя, пер­вое, что он увидел, была миска с карто­фельным супом. Ее держали ненавист­но знакомые, покрытые рыжими воло­сами руки Червякова.

— Нехорошо-с бунтовать, — укориз­ненно сказал помощник надзирателя. — Вот отсидите свой срок, тогда, пожалуй­ста, шумите сколько душе угодно. А пока силы сберегайте, кушайте-с…

Вилонов с отвращением отстранил миску. Червяков ушел.

«Нужно взять себя в руки», — думал Вилонов, превозмогая боль. Повернул­ся к стене и впал в полузабытье. Вдруг слух уловил сквозь стену знакомые зву­ки: тук-тук-тук…

Вилонов, знающий в совершенстве тюремную азбуку, расшифровал:

Г-о-л-о-д-о-в-к-а    п-р-о-д-о-л-ж-а-е-т; с-я т-р-о-е с-у-т-о-к, К-а-к с-а-м-о-ч-у-в-с-т-в-и-е?.. »

IV

Пятый день голодовки тянулся мучи­тельно долго. Вилонов встречал молча­ливым взглядом Червякова, брал у него миску, выплескивал содержимое на пол, ставил миску на стол и поворачивался лицом к заплесневелой стене.

Ночь на шестой день прошла в кош­марах. Ему чудилось, что в камеру сквозь прозорку вошел царь Николай Романов, остановился возле его койки и тянется к нему обагренными кровью ру­ками… Потом опять медленно идут бес­конечные минуты, часы. Чем их запол­нить?

И тогда приходят воспомина­ния,

…Небольшой покосившийся домик на окраине Моршанска. Вот он, босоногий мальчишка, прибегает из школы. Пону­рив голову, отец Ефрем Сергеевич си­дит на деревянной скамье. Снова для маляра нет работы.

Вот железнодорожное училище в Калуге. Вот быстро мчащийся паровоз, на котором Никифор работает помощ­ником машиниста… Знакомство с боль­шевиком Никитиным…

— У нас, батенька мой, начинается социальная революция, — говорит Ни­китин, сухо покашливая. Его легкие сжигает туберкулез.

«Милый,   дорогой   Никитин!     Пом­нишь, как я помогал   тебе расклеивать прокламации, как следил за шпионами, они почему-то казались мне удивитель­но похожими друг на друга». И вот первый арест… Это было 19 марта 1903 года на сход­ке в квартире Я. Малиновского, где со­брались представители   киевских   пар­тийных кружков. Тюрьма… 14 декабря 1903 года опять арест.   Теперь  уже не тюрьма, а ссылка.   В  деревне   Бушуйской, в глухой енисейской  тайге,  жан­дарм сказал ему с усмешкой:

— Вам назначен большой срок. Имейте в виду, что в ваших интересах лучше отбыть его, не подвергаясь взыс­каниям, чем… чем подвергаясь им.

«Большой срок? — подумал тогда Вилонов. — Ничего, мы его сделаем ма­леньким!».

И вот он, переодетый в крестьянское платье, пробирается таежными тропами вдоль берега Енисея. Удушливые тума­ны поднимались над болотами, как изморозь. Тусклое солнце почти не про­свечивало сквозь густые ветви. Но вот впереди показалась широкая, бурливая река.

Вилонов осмотрелся, сел на трухля­вый пень, разулся, потом сбросил с себя одежду. Привязав ее к спине, Вилонов поплыл, рассекая реку широкими взма­хами рук…

Самара…

Этот город, где в свое время жил и работал в суде адвокатом Ленин, по­нравился Вилонову. Но партия напра­вила его в Казань, а затем на Урал.

И вот он в Екатеринбурге. Здесь под именем Бориса Антоновича Чистякова жил недолго. Но и за короткий срок ему удалось организовать подпольную ти­пографию.

Самой трудной задачей было достать шрифт. Типографию охранял полицей­ский. Вилонов заметил, что он часто за­ходит в гости к хозяйке дома, соседнего с тем, где жил он, «мещанин Чистяков». Выведать нужные сведения у полупья­ного полицейского не составляло особо­го труда.

Однажды около типографии позд­ним вечером остановились два извозчи­ка. Рослый жандармский офицер, вы­прыгнув на тротуар первым, набросил­ся на полицейского:

— Зеваешь, скотина! У тебя под но­сом крамольные листовки печатают, а ты не видишь!

Оторопелый   страж   вытянулся     в струну и отдал честь.

Тем временем два жандарма откры­ли дверь в типографию, вошли в поме­щение, ссыпали шрифт в мешки и по­грузили их на извозчика. Приказав по­лицейскому доложить своему начальст­ву о конфискации шрифта в типографии, Вилонов, переодетый офицером, сел на   второго извозчика и поехал прочь…

А 31 января 1905 года Вилонов попал в засаду. Но он не собирался сдаваться. Он с такой силой ударил одного поли­цейского, что тот без звука рухнул на пол. Дворника сбил с ног ударом в жи­вот. Околоточный схватил Вилонова за рукав — Вилонов вырвался, оставив у полицейского рукав пиджака, и побе­жал. И только когда, казалось, опас­ность миновала, он внезапно поскольз­нулся на берегу пруда…

Здесь его и настигли полицейские…

V

«За что же арестовали меня в первый раз? — вспоминает Вилонов. — Ах, да! За распространение воззвания «Пись­мо железнодорожным рабочим», да еще при обыске нашли три экземпляра ленинской газеты «Искра».

Владимир Ильич Ленин! Величай­ший ум и опытнейший революционер. Вилонов мысленно повторяет строчки его письма, выученного наизусть:

«Дорогой товарищ! Я очень рад был Вашему письму, потому что здесь, за границей, слишком мало слышим мы от­кровенных и самостоятельных голосов тех, кто занят работой на местах…

Крепко жму Вам руку и очень про­шу сообщить мне, получили ли это пись­мо, прочли ли мое письмо в редакцию и №№ 52 и 53 «Искры» и как вообще теперь у вас дела    стоят    в комитете.

С товарищеским   приветом Ленин».

…Неожиданно в лицо бьет сильный свет. Вилонов чуть приоткрывает глаза. Голодовка истощила вконец. Нет сил сказать даже слова. Пересохшие губы едва шевельнулись. Он видит незнако­мого надзирателя. Тот что-то говорит, но Вилонов никак не может его понять. Постепенно доходит смысл слов надзи­рателя:

—  Начальник тюрьмы удовлетворил все ваши требования…

Странно, что нет ощущения го­лода.

Но едва Вилонов проглотил ложку супу, как в желудке появилась тупая ноющая боль.

—  Кушайте, господин, — шептал жандарм, опасливо озираясь на дверь. — Нешто я не понимаю. Глядя на вас, я другой свет увидел. Словно вот я поднялся на высокую гору. Я теперь где хошь скажу, что только такие вот, как вы, и есть настоящие люди…

Вилонов слушал этот шепот и чувст­вовал, как новые силы наполняют его грудь. Скорее бы окрепнуть…

VI

Самые лучшие сны о свободе снятся в тюрьме. В марте Вилонов до мельчай­ших деталей обсудил с товарищами план побега.    Он распределил  обязанности: кто роет подкоп под стену, кто стоит на страже,  кто   отвлекает   надзирателей, Начинать подкоп решили   из   уборной! Осуществление плана облегчалось тем! что после победы,   одержанной  заклю­ченными, они содержались  в открытых’ камерах.  Борьба   за подземный ход николаевских арестантских ротах   проходила тихо и незаметно. Работа требовала конспирации, терпения,   наблюдательности, множества ухищрений. 3а внешним спокойствием группы большевиков, возглавляемых Вилоновым, чувствовалось     постоянное    напряжение

Достаточно малейшей оплошности и подготовка к побегу может быть раскрыта. Самое сложное — незаметно спрятать вырытую голыми руками землю. Ее сыпали в уборную, клали под половицы, в печку, высыпали на дворе во время прогулок.

День за днем удлинялся тоннель. Сначала рыли, забравшись в углубле­ние до половины туловища, потом то­варищи видели только пятки работав­ших. А когда однажды подошла оче­редь Вилонова, ему пришлось встать на четвереньки. Чтобы не потерять ориен­тира, он посмотрел назад, где у входа в яму светилась коптилка. Раньше дела­ли меньше метра за день. Теперь же земля пошла мягкая, и один Вилонов за три часа продвинулся вперед на метр.

Вскоре пришлось в маленьком тонне­ле работать попарно. Один рыл землю и складывал на одеяло, другой вытаски­вал ее наружу и передавал землю то­варищам.

Прошло полтора месяца. И вот как-то заключенный, работавший в тоннеле, сообщил, что слышал отчетливо голоса и стук. Причем, земля над ними так дро­жала, что он боялся, как бы она не об­рушилась.

Вилонов, измерив длину тоннеля, оп­ределил, что он доведен до каменного тюремного забора. В этом месте в нем был пролом. Можно попытаться бе­жать…

На заседании большевистской груп­пы побег назначили на 10 июля 1905 го­да. Долгожданная минута наступила. Вилонов осмотрел камеру и улыбнул­ся — ведь он приходит сюда в послед­ний раз.

— Пора, —сказал он товарищам и исчез под землей. За ним поползли ос­тальные.

Вот и конец тоннеля. Вилонов проры­вает выход, и через мгновение он и двое его товарищей уже за тюремной стеной.

Но четвертого постигла неудача. Он за­стрял в узком отверстии между камня­ми и не мог двинуться ни вперед, ни назад.

Вилонов бросился на помощь. В эти несколько минут решилась судьба побе­га. Надзиратель недосчитался пяти заключенных и поднял тревогу. Рота солдат рассыпалась по окрестностям. И хотя лес, в котором можно было спа­стись, находился недалеко, беглецы не успели скрыться. Их приволокли в тюрь­му за волосы. Бросив обессиленных ре­волюционеров на пол, их били при­кладами, топтали коваными сапо­гами.

—  Убежать хотели? — хрипел Дри-га. — Из моей тюрьмы еще никто не убегал.

Выхватив у солдата винтовку, он изо всей силы ударил Вилонова в грудь. За­тем Вилонова раздели, облили соле­ной водой и бросили в карцер.

VII

Восемь дней пролежал избитый, ис­терзанный Вилонов на холодном полу. Каким нужно обладать нечеловеческим терпением и мужеством, чтобы гордо вынести все эти ужасные пытки и стра­дания! И ни на минуту Вилонов не ис­пытал чувства страха за себя. Все его мысли были устремлены к Ленину.

— Лишь бы не Ленин, лишь бы не он попался в их руки… Ведь тюремщики всякого могут растоптать. Попади им в злую минуту Ленин, они и его могут рас­терзать,—рассказывал Вилонов впо­следствии о своих мыслях в это время.

Тогда Вилонову только что исполни­лось двадцать два года. А уж туберку­лез — неизлечимая в то время болезнь— принялся за свою разрушительную ра­боту в его ослабленном организме.

VIII

Льет мелкий осенний дождь. Он сту­чит о железную крышу Самарской реч­ной пристани, о каменные плиты мосто­вой, о просмоленные борта плоскодон­ных барж. Стучит однообразно, тихо, словно усталые солдаты отбивают шаг. Густой туман обволакивает постройки, деревья, фигуры проходящих людей.

Под дощатым навесом спряталась от дождя группа грузчиков. Один из них — огромный рыжий детина — спит, поло­жив грязную заскорузлую ногу на поле­но. На подошве стоптанного башмака мелом выведено: «один руп». Это зна­чит: грузчик меньше чем за рубль на работу не пойдет. Рядом с ним, подпе­рев голову руками, сидит молодая кра­сивая женщина — Лукерья. Ситцевое платье греет ее плохо, и она зябко пое­живается. Среди всех этих грязных из­можденных людей выделяется краси­вый франтовый парень — Алексей Корягин. На нем плисовые штаны, выши­тая рубаха, на плечи накинута синяя легкого сукна поддевка.

Высокий худой грузчик Михеич ска­зал:

—  Наше дело такое. Знать надо до­подлинно чтобы.,,

—  Ну и народ бестолковый! — не вы­держал Корягин. — Мало, штоль, тебе? Все кругом бастуют. От Батраков до Челябинска поезда не ходят. Бросили работу на заводах, стоят типографии, а он купцов обогащает, баржи им грузит. Революция надвигается. Партийный ко­митет рабочие дружины собирает. Ору­жием запасаться надо.

Спящий грузчик проснулся, почесал пятерней свалявшиеся волосы, посмот­рел на Корягина:

—  Поглядеть, умней тебя никого не­ту. Про то мы давно знаем, что ты гор­ластый…

В это время с пристани прибежал приказчик:

— Евлампию Карповичу арбузы гру­зить! Плачу по целковому на брата; да ставлю четверть водки.

Едва грузчики ушли на баржу, как из-за ящиков показался Вилонов. Тюрь­ма наложила на него свой отпечаток. Лицо стало еще темнее, глаза блестели. Вокруг шеи обмотан теплый пушистый шарф. Но, очевидно, шарф не уберег его от простуды. Вилонов закашлялся и приложил руку к груди.

— Мишка-шарф? — воскликнул Ко­рягин.

—  Ну, как?

—  И не говори. За водку продались. Говорил, доказывал… Все напраслина. Вот продажные души…

—  Нет, Алексей, ты неправ. Грузчи­ки народ хороший. Подойти к ним надо. Чтоб поверили… Душой поверили…

—  По зубам, вот тогда поверят. Вилонов усмехнулся. Ему нравился этот горячий, порывистый парень, кото­рого, пожалуй, можно поставить во главе боевой дружины грузчиков.

—  Пойдем, поговорим.

Лукерья    схватила     Корягина    за руку:

—  Не ходи с ним, Алексей, —сказала она певучим, но требовательным го­лосом. — Не след тебе ходить с заговор­щиками…

—  Нельзя не идти. Народ поднимать надо!

Подхватив Алексея под руку, Вило­нов потащил его к барже. Здесь под ох­раной солдат загружалась баржа купца Силуянова. Купец рассчитывал штыками оградить грузчиков от рабочих агитаторов.

—   Поздравляю, ребята, с караулом! — сказал грузчикам Вилонов.

—  Кровососы проклятые! — зло отозвался Михеич.

—  У них так всегда полагается,— заметил Вилонов. —Теперь по всей России народ штыками да пулями кормят вместо хлеба. Грузчики остановились, внимательно прислушиваясь к начавшемуся раз­говору.

—  А все через то, что бунтовать ста­ли, — откликнулся усатый фельдфебель на слова Вилонова. — Я так полагаю, что тут бунтовать нечего. Мало платят тебе или обида какая — жалуйся, проси, пущай прибавку дадут, а не то чтобы бунты строить.

Вилонов чувствовал, что симпатии грузчиков на стороне рабочих, начав­ших революцию. Нужен был толчок, чтобы из четырех тысяч грузчиков сде­лать активную силу восстания.

—  А если просишь, да не дают? — крикнул он громче.—Нет, товарищи, свободу у эксплуататоров не просят, свободу надо завоевать!

—  Верно,   Мишка-шарф! — отозвались отдельные голоса. — Правильно!

Грузчики бросили работу и молча на­двигались на стражников. В толпе то там, то здесь слышались гневные выкри­ки:

— Уходите отсюда! Мы вас не звали!

—  Гнать их в шею и все тут! Дыхание всероссийской октябрьской забастовки всколыхнуло Самару. Почти два месяца город был в руках револю­ционеров, с которыми растерявшиеся власти ничего не могли сделать. И толь­ко усиление реакции по всей России, присылка в Самару свежих воинских частей казаков да жандармов на время притушили волнения.

Незадолго до разговора Вилонова с грузчиками Самарский партийный комитет устроил за Волгой митинг. На нем было около тысячи  человек. Плотным кольцом рабочие окружили высоко под­нятое красное знамя. На митинге реши­ли: предстоящая забастовка должна быть политической. Избрали городской стачечный комитет. Арцыбушев, напут­ствуя Вилонова на работу с грузчиками, говорил:

—  Им нужен атаман. Вы сможете. Надо будет найти путь к их сердцам. Иначе эту отсталую часть рабочего класса перетянут на свою сторону чер­носотенцы и полиция…

«Вот как раз сейчас настал перелом­ный момент», — подумал Вилонов и подошел к фельдфебелю. Пристально глядя ему в глаза, он сказал так гром­ко, чтобы его услышали все:

— Немедленно уводите солдат с при­стани! Этого требует народ! — Вилонов обвел вокруг себя рукой: —Народ тре­бует! Неужели непонятно?  Ну!

Фельдфебель не выдержал взгляда черных глаз, революционера. Он зачем-то посмотрел на свои сапоги, покрытые грязью, и пробормотал еле слышно:

— Да мы что? Мы ничего. Наше вре­мя, пожалуй, истекло.

И словно подбадривая себя на уступ­ку, за которую не миновать наказания, скомандовал солдатам:

—  Становись! Правое плечо впе­ред — арш!  Миколайчук, запевай.

Под насмешки грузчиков, воодушев­ленных этой пусть даже небольшой по­бедой, солдаты ушли.

Вилонов закашлялся. Вытер платком губы, увидел кровь, на мгновенье заду­мался и обратился к грузчикам:

— Товарищи! Жизнь сейчас ставит перед вами, грузчиками, вопрос: с кем вы пойдете — с рабочими против само­державия, или с полицией против рабо­чих? Что вам дала власть фабрикантов? Каторжный труд с утра до ночи! Стано­витесь в ряды бастующих рабочих. Вам, грузчикам, как и нам, рабочим, терять нечего, добьетесь же вы счастливой жиз­ни, где не будет ни бедных, ни богатых…

Вот скажи-ка, Михеич, ты сегодня об дал?

—  Где уж там обед. Работы-то нет Побаловался огурцами немного…

— Вот видите, — продолжал Вилонов, — а ведь вы сила! Надо предъявить требование властям об организации общественных работ и бесплатных столовых для безработных грузчиков.

Со всех сторон посыпались насмешливые возгласы:

—  Как же?

—  Так толстопузые тебя и послушали…

— Ждут нас с кофеем… Переждав пока уляжется шум,   Вилонов предложил:

—  Нужно выбрать стачечный   комитет.

Так самарские грузчики стали на сто­рону революции. Это была крупная победа партийного комитета. Делегация грузчиков во главе с Вилоновым застав вила власти и купечество удовлетворить их требования и, кроме того, выделить в помощь безработным двенадцать ты­сяч рублей. Часть денег грузчики пере­дали комитету большевиков на при­обретение оружия для боевых дружин. По предложению Вилонова грузчика создали свой союз и обратились с призывом к самарскому пролетариату со­бирать деньги на нужды партии.

Революция продолжалась. В Пушкинском народном доме (ныне клуб имени Революции 1905 года) ежедневно проходили митинги, на которые собира­лись тысячи людей. Здесь устраивались] собрания рабочих, учащихся, сол­дат. Возникали профессиональные союзы.

В середине ноября Самарский комитет партии решил образовать Совет рабочих депутатов. 25 ноября 1905 года на предприятиях начались выборы.   Вилонов в качестве члена Самарского пар­тийного комитета выступал на митин­гах и собраниях, горячо призывая вы­бирать в Совет большевиков и их сто­ронников.

На первом заседании депутатов Ви­лонов был избран председателем Самарского Совета рабочих депутатов, а на четвертом — председателем исполко­ма Совета.

Совет решал важные вопросы. Он по­слал по железнодорожной линии до Уфы «Пролетарский поезд», который проводил агитационную работу среди дорожников. Совет создавал профсою­зы и призывал весь народ к вооружен­ному восстанию против самодержавия. На сторону Совета перешли телеграфи­сты — они доставляли ему копии всех телеграмм, получаемых Самарой. Ему охотно подчинялись солдаты железно­дорожного и артиллерийского батальо­нов, которых привлек на сторону рево­люции Вилонов.

7 декабря Совет обратился к рабо­чим с призывом начать всеобщую поли­тическую стачку.

Вооруженные дружинники сразу же захватили типографии и покинули их только после того, как отпечатали рево­люционные прокламации.

На следующий день началась поли­тическая забастовка. Пушкинский на­родный дом бурлил. Шли заседания. Обсуждались вопросы об аресте губер­натора, начальника гарнизона, о захва­те всей полноты власти Советом рабо­чих депутатов.

Но и контрреволюция собирала си­лы. В ночь на 10 декабря верные прави­тельству саперы заняли железнодорож­ный телеграф и лишили Совет связи с другими городами. На другой день ве­чером губернатор обезоружил предан­ных революции солдат, оцепил надеж­ными частями и полицией Пушкинский народный дом. В здании шел бурный митинг, на котором присутствовало две тысячи человек. После двукратно го предупреждения под угрозой взятия здания штурмом революционеры сда­лись…

Вилонов в это время находился на другом конце города. Он собрал отряд в сто человек и бросился на выручку к товарищам. Но все улицы были заняты войсками, и его смелая попытка не дала результата.

В городе начались аресты и рас­правы.

Вилонов перешел на нелегальное по­ложение и продолжал руководить рево­люционной борьбой. Его жена Золина скрывалась на квартире одного из чле­нов союза грузчиков. Как-то утром Алексей Корягин передал ей записку, чтобы она пришла на Панскую улицу, где под фамилией Никифорова прожи­вал Вилонов.

Золина поднялась на лестницу зна­комого дома и тщательно огляделась. Ничего подозрительного.

Она позвонила, дверь слишком по­спешно открылась, и на пороге появи­лась осанистая фигура полицейского.

—  Я, кажется, ошиблась, — прогово­рила Золина, — мне сказали, что здесь живет портниха…

—  Нет, сударыня, портниха живет не здесь, а напротив. Заходите, заходи­те, — настойчиво приглашал полицей­ский.

Посетительница стала уверять его, что она ошиблась и ей здесь делать не­чего, но полицейский стоял на своем. Пришлось повиноваться. «Неужели Никифор арестован?»—думала Золина, но ничем не выдавала своего волнения.

Полицейский ввел молодую женщину в комнату, которую занимал   Вилонов. В комнате все было   перевернуто вверх   дном.   На   кровати      валялись частью связанные,   частью   разбросанные прокламации Совета рабочих депу­татов.

Из двери кухни выглянула Лукерья, работавшая у хозяина дома прислугой. Полицейский грубо толкнул ее назад.

Несколько минут Золина послушно сидела в комнате, потом стала жалобно просить отпустить ее домой.

— Муж может на меня рассердить­ся,— говорила Золина, прикладывая платок к глазам. — Побьет еще.

Сначала полицейский сидел с безу­частным, ничего не выражающим ли­цом. Потом, как видно, сжалился над хорошенькой женщиной и недовольно произнес:

— Хорошо, пойдемте. Но вам при­дется поехать в участок.

Когда Золина под конвоем полицей­ского спускалась с лестницы, навстречу поднимался грузчик Михеич в извоз­чичьем армяке. Золина безмолвно про­пустила его мимо. Видя жену Мишки-шарфа в обществе полицейского, он по­нял все. «Михеич сейчас же предупре­дит Никифора и других товарищей», — подумала Золина, и это придало ей силы. Она решила подольше поводить по­лицию, прежде чем указать свою квар­тиру.

В участке Золина сделала вид, что она до того взволнована, что не понима­ет, куда идти. Околоточный негромко выругался и дал женщине час одумать­ся и сказать свой адрес.

Золина осталась одна в холодной канцелярии и, забившись в угол дере­вянного дивана, перебирала в уме все места, где сейчас мог находиться Никифор. Когда околоточный снова вошел в комнату и пригрозил женщине тюрьмой, она назвала первый пришедший на ум адрес в другом конце города. В назван­ной квартире проживал какой-то гене­рал в отставке.

Полицейские замялись у входа, не решаясь беспокоить генерала. А Золина говорила им, что это от страха перед мужем она дала неправильный адрес. Затем разрыдалась и попросила воды.

Золину снова повезли в часть. — Будьте готовы к шести часам, — бросил околоточный. — Если опять   да­дите   неправильный   адрес,     отвезу   в тюрьму, пусть вами там занимаются.

В шесть часов Золина назвала свой адрес, но сказала, что номер квартиры и фамилию сообщит, когда приедут на место. Ей, мол, не хочется, чтобы мужа предупредили раньше, чем она ему все сама расскажет. Околоточный, сдержи­вая проклятья, согласился.

Подъехав к своему дому, Золина по­смотрела на окно. Условленного знака опасности нет. Значит, оружие, которое у нее хранилось под периной, перевезе­но в другое место.

Околоточному не терпится. Он уже не рад, что связался с этой взбалмошной женщиной.

— Где же вы, наконец, живете? Вот и дверь. Золина дернула   ручку звонка. Дверь отворилась, и  на пороге она увидела, к своему ужасу, Никифора. Правда, он был переодет до неузна­ваемости. Обычно он ходил в светлой рубахе, с теплым шарфом, обмотанным вокруг шеи. Сейчас же на нем красовал­ся суконный сюртук с погонами путево­го инженера.

Золина чуть не упала от волнения. Собрав последние силы, она бросилась к Никифору и стала просить его не сердиться за столь позднее возвраще­ние в таком обществе.

Вилонов, хорошо разыгрывая возму­щение, оттолкнул жену:

—  Когда же этому придет конец? Опять шлялась по городу! Ну, погоди, я с тобой расквитаюсь!

—  Вашу жену арестовали на квар­тире бунтовщика «Михаила-техни­ка», — сказал околоточный. — Вы изви­ните нас, но мы вынуждены произвести обыск*

—  Сделайте одолжение, — ответил Вилонов и ввел околоточного в квар­тиру.

Когда околоточный шарил под кро­ватью, Вилонов шепнул жене:

— Не волнуйся, я был предупрежден и нарочно пришел тебя встретить. Алешей с Михеичем на дворе. В случае чего — прорвемся с боем…

Закончив обыск, околоточный ска­зал

—  Прислуга ваша свободна и может выходить куда угодно. Вас и вашу супругу мы должны подвергнуть домашне­му аресту, пока выяснится, как она попала туда, где ее арестовали.

Вилонов сказал, что ему выходить пока никуда не нужно, и околоточный ушел, оставив для охраны полицейского в коридоре.

Вилонов быстро составил план побе­га: ускользнуть, не поднимая шума. Он пошел к хозяйке и попросил ее позвать полицейского в кухню напоить чаем. Та охотно согласилась. Соблазн для по­лицейского, промерзшего на холоде, оказался слишком велик, и после минутного колебания   он последовал   за   хо­зяйкой.

Под звяканье посуды и шум, подня­тый гостеприимной хозяйкой, Вилонов с женой накинули пальто и, тихо отпе­рев дверь, вышли на улицу.

XI

И снова революционная борьба, пол­ная опасностей, побегов от полицей­ских, охотившихся за неуловимым, дерзким и отчаянно храбрым больше­виком.

Уфа. Вилонов создает боевые дружи­ны из рабочих, организует мастерскую по изготовлению бомб.

Екатеринбург. Ночью он вывозит из типографии двенадцать пудов шрифта, создает подпольную типографию и вы­пускает революционные прокламации и листовки.

Наконец полицейским удалось на­пасть на след Вилонова. В марте 1906 года екатеринбургские революционеры собрались, чтобы выбрать своих делега­тов на IV съезд партии. Полиция окру­жила лес, где проходило собрание, и арестовала его участников.

Товарищи готовят Вилонову побег. Он должен был бежать из церкви, куда заключенных регулярно водили на мо­литву. План побега разрабатывался тщательно. Но в назначенной для этого день Вилонова и еще шестнадцать наи­более активных революционеров переве­ли в николаевские арестантские роты.

Май 1906 года. Председатель соци­ал-демократической фракции огласил в Государственной думе телеграмму:

«Николаевская тюрьма, Пермской губернии. Репрессии политических: 15 в карцерах, один — изувечен, один поку­шался на самосожжение, пятнадцать голодают третий день».

На самосожжение решился Никифор Ефремович Вилонов в знак протеста против произвола царских палачей…

XII

И раньше николаевские арестант­ские роты славились своим зверским ре­жимом. Но то, что увидел Вилонов те­перь, превзошло все самые худшие его предположения. Политические заклю­ченные помещались в наглухо запертых камерах. Кормили сырым хлебом и жидким супом, в котором попадались грязные тряпки, куски мочалки. Книги читать не разрешалось. И это было для Вилонова, пожалуй, самым тяжким ли­шением. За малейшую провинность сле­довало суровое наказание. Для Вилоно­ва, уже побывавшего в этой тюрьме, ус­тановили особый режим. Около его ка­меры день и ночь находился неусыпный страж. Он поминутно заглядывал в прозорку — о поведении заключенного по­лагалось докладывать надзирателю два раза в день.

Вилонов потребовал, чтобы его вме­сте с другими политическими вывели на прогулку. Надзиратель ответил:

—  Кого посадили в тюрьму, тому на­до помнить, что посадили его не для прогулок.

Не ограничившись таким умозаклю­чением, он приказал посадить Вилонова на трое суток в карцер и давать ему только хлеб и воду.

26 мая, отбыв наказание в карцере, Вилонов опять потребовал, чтобы его перевели поближе к товарищам. Это требование осталось без ответа. Тогда Вилонов попросил надзирателя вы­звать помощника начальника тюрьмы Петухова.

В десять часов вечера обитая желе­зом дверь отворилась, и в камеру вошел Петухов, словно родной брат похожий на Дригу.

—  Опять в карцер захотел? — наки­нулся он на Вилонова с кулаками.

Заключенный встретил его таким не­навидящим взглядом, что Петухов не­вольно отступил на шаг.

—  Пусть немедленно придет испол­няющий должность начальника тюрь­мы Хлепетин, — с едва сдерживаемой яростью прошептал Вилонов.

Петухов вышел из камеры, но вскоре вернулся.

—  Хлепетина  нет, — сказал он.

—  Если меня в течение часа не пере­ведут из этой камеры, то потом уже ме­ня из нее вынесут.

Голос Вилонова был на этот раз спо­коен, и Петухов не поверил угрозе.

Вилонов лег на койку и задумался о героях, погибших в камерах. 26 октября 1887 года узник Шлиссельбургской кре­пости Грачевский облил керосином свои портянки и, раздевшись догола, поло­жил одну на спину, другую на грудь. Портянки зажег от лампы… В харьков­ской тюрьме узник Черниковский вылил на себя керосин и воспламенил его. В одесской — облила платье и постель керосином и подожгла себя молодая девушка Елена Смирнова…. Таким же способом покончила с собой в Трубец­ком бастионе Мария Ветровад.

Приподнявшись, Вилонов привязал себя к койке полотенцем, облил керосином и поджег намокшую одежду спичкой…

Стражники уже несколько минут на­блюдали за беспокойным заключенным. Мгновенно бросились в камеру, сорва­ли с Вилонова горящую одежду и в бе­шенстве принялись его избивать…

XIII

Одиночная камера. Дни и ночи за ним наблюдают тюремщики. Жандар­мы решили сломить его волю, довести его до сумасшествия. В таких условиях, кажется, человек ничего не сможет сде­лать. Но большевик Вилонов своей сме­лостью, железной выдержкой завоевал в тюрьме огромный авторитет. Голодов­ка следует за голодовкой. Вилонов обдумывает новый план побега. На этот раз он намеревался выпилить решетку в окне и при помощи веревочной лест­ницы выбраться за тюремные стены.

В конце концов начальник николаев­ских рот обратился к инспектору перм­ского тюремного управления с прось­бой, чтобы его перевели в другое место или убрали Вилонова. «Иначе я за себя не ручаюсь»,—писал начальник тюрь­мы, доведенный Вилоновым до отчая­ния.

В начале июля 1906 года Вилонова перевели в камышловскую уездную тюрьму. Она была огорожена высоким забором и тщательно охранялась специ­альным караулом. Наружная дверь тюрьмы запиралась при помощи особых засовов. За нею следовали решетчатые двери, ведущие в коридор. Кроме того, каждая камера запиралась двумя клю­чами. Начальник камышловской тюрь­мы был уверен, что из нее убежать не­возможно. Но однажды утром надзира­тели открыли двери камеры Вилонова и увидели, что узника нет. Каким обра­зом убежал заключенный — установить не удалось. Лишь спустя много време­ни выяснилось, как ловко и остроумно больной и измученный Вилонов пере­хитрил жандармов. Его товарищи через революционно настроенного надзира­теля передали Вилонову солдат­скую форму. При помощи заключенного, выполняющего в тюрьме несложные работы, он усыпил дежурного надзира­теля. Тот очень любимо вечерам пить чай. По просьбе Вилонова заключен­ный бросил в чайник несколько табле­ток снотворного. Когда надзиратель за­снул, заключенный, помогавший Вилонову, вытащил у стражника ключи, от­крыл камеру Вилонова. Никифор мгно­венно переоделся в солдатскую форму, запер свою камеру, положил ключи на место и вышел из тюрьмы с партией уголовников, отправляющихся на ра­боты.

XIV

Туберкулез подтачивал организм Вилонова. Однако революционер ни на минуту не бросал работу и отважно вы­полнял все задания партии. Он стано­вится членом Московского партийного комитета, сплачивает рабочих Лефор­товского района, готовит их к воору­женному восстанию.

Но здоровье Вилонова быстро ухуд­шалось. Товарищи послали его лечить­ся в Геленджик. Царские жандармы бросили на поимку Вилонова лучших своих сыщиков и провокаторов. После долгих поисков им все же удалось на­пасть на след Вилонова, и они его аре­стовали в санатории, где смелый рево­люционер боролся со смертью.

Опять тюрьма и ссылка в дикий Туруханский край. Жизнь на севере была равносильна смертному приговору, и Вилонов бежит из ссылки, уезжает в Италию, на остров Капри. Здесь Ники­фор Ефремович познакомился с Але­ксеем Максимовичем Горьким.

В то время на острове Капри на день­ги Горького была организована партий­ная школа. В ней готовились профес­сиональные революционеры. Ведь для того чтобы успешно бороться с царски­ми слугами, нужно уметь прятаться от них, знать разнообразные конспиратив­ные приемы, уметь обращаться с ору­жием. А главное — нужно было быть образованным человеком, изучить тру­ды Маркса и Энгельса. Вот всему это­му и учили в партийной школе.

Получилось так, что в Школу попали и враги революции — меньшевики. Они пытались затруднить обучение, свер­нуть революцию с правильного, ленин­ского пути.

Вилонов — верный ученик Ленина. Он горячо боролся и в стенах школы с врагами революции. Когда же их в школе оказалось большинство, Ники­фор Ефремович уехал в Париж, где в это время жили Владимир Ильич Ленин и Надежда  Константиновна Крупская.

Владимир Ильич давно переписы­вался с Вилоновым. Личная же встреча убедила вождя революции в том, что Никифор Ефремович — незаурядный партийный работник, стойкий больше­вик и талантливый организатор. Влади­мир Ильич предложил выдвинуть Вилонова в Центральный Комитет партии.

Владимир Ильич и Надежда Кон­стантиновна всячески заботились о мо­лодом революционере- На средства пар­тии они направили Никифора Ефремо­вича в швейцарский курортный город Давос.

«Дорогой товарищ Михаил!—писал туда Ленин. — Как-то Ваше здоровье? Поправляетесь ли? Напишите об этом, сообщите точно, прибываете ли в весе и насколько именно»…

Когда Золина сообщила, что здо­ровье Никифора Ефремовича резко ухудшилось, Владимир Ильич отве­тил ей::

«…Благодарю, что известили о поло­жении Михаила. Я сейчас же предпри­нял шаги для проведения ему субси­дии… Во всяком случае необходи­мо было бы добиться, чтобы Михаил продолжал лечение, оставался пока в Давосе   до   полного   выздоровления».

XV

Кровать Вилонова стоит против окон. Всю ночь в канун 1 мая 1910 года он не спал. Малейшее движение вызывало приступы мучительного кашля. И тогда на губах появлялась кровь, а лоб покры­вался холодным липким потом.

Рано утром с улицы донеслись звуки настраиваемой гитары.

Вдалеке слышалась мелодия «Интер­национала». Пели демонстранты. Пес­ня нарастала, ширилась. В нее вплета­лись все новые и новые голоса.

Вилонов   приподнялся   на кровати, отстранил ласковые руки жены. Даже сюда, в курортный швейцарский город  Давос, пришла революция. Сухими гу­бами, опаленными жаром болезни, Ви­лонов шептал:

Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.

Демонстрация приближалась. Вот уже слышен гул сотен шагов. Вилонов, с трудом сдерживая кашель, встал. Опираясь о стены, дошел до окна, рас­пахнул его и лег грудью на подоконник.

Первомайская демонстрация прохо­дила уже мимо дома. Рослый, широкоплечий человек, шагавший вперед, вы­соко поднял красное знамя.

Собрав последние силы, Вилонов присоединил и свой голос к голосам тех, кто в этот день во всем мире шел в ре­волюционных шеренгах:

Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем Мы наш, мы новый мир построим, Кто был ничем, тот станет всем…

Вилонов пел -и чувствовал, как хо­лодный обруч сжимает его сердце-

И вдруг закашлялся, хватаясь рука­ми за грудь. Горлом хлынула кровь.

Подбежавшая к Никифору жена ус­пела уловить лишь его последний, предсмертный взгляд…

Мой юный друг! Когда ты идешь по улице имени Вилонова, вспомни о Никифоре Ефремовиче.

Вспомни, как он жил  и  боролся   с врагами трудового народа во имя победы революции. Он всю свою жизнь   отдал борьбе за счастье народа и, не зная тебя, мечтал о тебе, о твоем счастье.

Пусть же свята будет для нас память о Вилонове — верном ученике Ленина, бесстрашном революционере, борце за победу народного дела!

«Волжские ЗОРИ»

Подписано к печати 17/У 1961 г.  Цена 41 коп.

Куйбышевское книжное издательство, г. Куйбышев, Молодогвардейская, 59

Типография областного управления культуры, Венцека, 60. Заказ № 1502.

2 responses to “Самарец, который умер в Давосе

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s