Куйбышев первой пятилетки

Долго смотрел на книгу «Мой город родной» (Куйбышевское книжное издательство 1984), написанную бывшим главредом «Волжской Коммуны» Константином Шестаковым про историю Куйбышева в 1920-1930 гг., но потом наткнулся на ее рецензию в одном из местных электронных изданий и мысль выложить оттуда кое-какие отрывки у меня пропала. Зачем повторять?

Недавно снова заглянул в это издание и понял, что оно, как медиа потребительско-молодежного формата, выхватило в книге Шестакова в основном информацию про то, что можно было купить и что поесть на улицах, сведения о рынках и церквях. Экзотику. Остальное их как бы и не заинтересовало…

Между тем, на мой взгляд самое ценное в книге Константина Ивановича это те главы, где он глазами ребенка, рожденного в 1924 году, описывает все новое происходившее в Самаре — Куйбышеве в 1920-1930 годы, включая стройку Куйбышевского карбюраторно-арматурного завода (решение о его строительстве было принято 3 августа 1931 г.). Вообще так получилось, что развитие именно этого  района города очень редко было запечатлено в медиа, тут же глава книги рассказывает об этом. Если же кто забыл — напоминаю уже по итогам 1 пятилетки в СССР было несколько тысяч танков, в то время как в Германии серийное производство бронетехники было начато только в 1934 году. :

Старое и новое

Скучно в городе в летнюю жару. Пустынна наша Уральская ули­ца (ныне Братьев Коростелевых — ИК). Она вымощена серым булыжником небрежно, как бы наспех. Мостовая — как окаменевшая зыбь на во­де. Покажется лошадь с телегой — грохот слышно за квартал.

Мы, пяти-шестилетние ребятишки, сидим на ни­зеньком крылечке нашего двухэтажного дома, выкра­шенного в мрачный синий цвет, и от скуки не знаем, куда деваться.

У нас большой двор, застроенный сараями-дровя­никами. В жару здесь едко пахнет прелью помойки и курами, которых держит одна жиличка. На улице и во дворе — ни деревца, ни кустика. Увидев как-то у забора росток травы, мы обнесли его загородкой из щепок, размечтались о садике, о цветниках. А по­том кто-то с непонятным злым озорством вырвал тра­винку с корнем и растоптал оградку.

Тихо на улицах. Лишь иногда с соседней Ильин­ской (Арцыбушевской — ИК) доносится звонок трамвая.

Заканчивается первое десятилетие Октября. В го­роде еще много остатков прошлого. Все четыре дома нашего двора — собственность некоего Шиманова. Грузный, с грубым обветренным лицом, он приводит в квартиры трубочистов, нанимает ломовиков для вы­возки мусора.

Каждый человек в чужой квартире чувствует ка­кую-то неловкость: не дома ведь. Шиманов входит в наши квартиры хозяином — бесцеремонно заглядыва­ет во все углы, делает замечания нашим матерям.

—  Николаевна, карасин в дровяник снеси. Гвоз­дей-то что набили! Чего вешать будете? Имения ва­шего не хватит.

Шиманов — лишенец. Мы толком не знаем, что это значит. Потом узнаём: всех бывших буржуев, лавоч­ников, домовладельцев лишали в то время права голоса. Они не могли участвовать в выборах в Советы депутатов трудящихся.

Мой отец недавно вернулся из Туркестана, где вое­вал с басмачами. Шлем с красной звездой, серая ши­нель и шашка спрятаны в сундучок. Отец еще на фронте, в двадцатом году, вступил в партию, сейчас он работает на фабрике и учится на рабфаке. Уди­вительно, что при разговоре с отцом голос у Шиманова меняется, делается заискивающе-почтительным: побаивается хозяйчик. Но однажды сын Шиманова, юркий, задиристый мальчишка Борька, крикнул мне, явно стараясь задеть:

—  Эй  ты, партейный!

Так во дворе и на улице у нас никогда не дразни­лись, хотя все мы были остры на язык и при малей­шей ссоре наделяли друг друга самыми обидными прозвищами. Борьку никто не поддержал, а мой при­ятель Вовка крикнул Борьке с неожиданной яростью:

—  А ты   буржуй, лишенец! Попрут вас скоро… Действительно, через некоторое время Шимановы куда-то убрались. Наши дома  стали государственны­ми, жактовскими, как тогда говорили.

Уходило старое, на глазах рождалось новое. Мне еще довелось видеть и магазины с крупно выведен­ными на железных вывесках фамилиями хозяев, порт­новские, сапожные, бондарные мастерские, принадлежавшие всяким Архиповым, Кузнецовым, Ратнерам, Но мы уже все чаще стали ходить за покупками в ЦРК — это были новые магазины Центрального ра­бочего кооператива, не чьи-то, а наши, общие, для всех.

Новое в жизни причудливо переплеталось со ста­рым. С восторгом бегали мы смотреть, как на Ильин­скую улицу, только что переименованную в Арцыбушевскую, привезли черные цилиндрические котлы для варки гудрона, как мостили дорогу и покрывали лоснящимся асфальтом. Это была новость. Раньше ас­фальтированные дороги и тротуары были только на Советской и Ленинградской улицах.

В городе появились новые трамвайные вагоны — ярко-красные, просторные. Перед ними сразу померк­ли старые трамваи, ходившие еще с дореволюционных времен, и самые шикарные выезды извозчиков-лиха­чей.

Одного из них я знал. Он жил на соседнем дворе, выезжал перед вечером и возвращался домой под ут­ро. Звали его почему-то дядя Петра и еще лихачом. Правда, лихого в нем ничего не было — степенный, усатый, малоподвижный мужик с вечно сонными гла­зами. Просто лихачами называли особенно дорогих извозчиков. Он и в самом деле был особенный, не похожий на множество других извозчиков, которые на своих мохнатых лошадках и дребезжащих потер­тых пролетках медленно плелись по улицам или, уны­ло сутулясь на козлах, стояли на углах, ожидая седо­ков.

Часто по вечерам мы смотрели в щелочку забора на торжественные сборы дяди Петры. В сумерках он выводил из конюшни холеного рысака изумительной карей масти с медным отливом и в белых чулках на стройных ногах. По своей стати, изяществу Лидок был похож на цирковую лошадь. Извозчик брался за щетку  тер, скоблил, и  шерсть лошади  начинала  от­давать глянцем, как полированный металл.

Глухо стуча копытами по устланному досками дво­ру — для нас это тоже было невиданным делом: пол во дворе! — Лидок входил в оглобли. На него водру­жалась шлея, украшенная сияющими медными бляш­ками и ременными кисточками. Дядя Петра облачал­ся в какую-то долгополую одежду из темно-синего сукна с блестящими пуговицами, на голову надевал картуз с лакированным козырьком и величественно усаживался на козлы. Пролетка сверкала лаком и не­слышно катилась на дутых резиновых шинах.

Сколько соседские мальчишки ни угождали извоз­чику, называя ласкательными именами лошадь, ус­лужливо открывая и закрывая ворота, ни один из них не удостоился чести прокатиться в ослепительной пролетке «до уголка». Не помню я и случая, когда кто-нибудь из обитателей нашего квартала хотя бы В© срочной, неотложной надобности воспользовался этим экипажем.

Кого возил ночью дядя Петра, сколько брал с сво­их седоков, не знаю. Во всем этом великолепии было что-то темное, чуждое и непонятное, и когда извозчик умер, мы восприняли это как нечто само собой разумеющееся.

С утра до ночи улицы оглашались криками всевоз­можных торговцев в разнос. По улицам ходили жен­щины с ночовками — лотками ягод на коромыслах, пронзительно распевая:

—  Вишоны кому, вишоны!

—  Малины садовой, малины!

С полным набором инструмента бродили по дворам точильщики,  жестянщики,  медники,   стекольщики.

Оживленными и шумными были базарные площа­ди. Дом, где я пишу эти строки, стоит в самом цент­ре Самарской площади. Давно уже нет старой «Воскресенки». А я еще помню, когда в середине площа­ди высилась нескладная каменная церковь, вокруг ко­торой длинными рядами тянулись лавчонки с самым разнообразным товаром, столы с продуктами, а в се­веро-западном углу было отведено место для возов. По праздникам на площади ставилась карусель, выст­раивались балаганы. Пушкари-фотографы развешива­ли свои декорации с фантастическими замками, ле­бедями, вывешивали черкески с газырями, водружали фанерных коней. Как мы мечтали запечатлеться на мокром лоскутке фотобумаги в бравом виде — на ко­не, с кинжалом!

Еще более интересной базаром была тогда «Ильин­ка», теперешняя Красноармейская площадь. Там тоже была церковь, базар с лавками и так называемым при­возом. Но самой главной была «барахолка», своеобраз­ное место воскресных гуляний — крикливое, веселое и в то же время жалкое торжище. Оно было порож­дением тех времен, когда в городе и окрестных селах выделывали свои изделия кустари, а некоторые го­рожане кустарный промысел считали своим прира­ботком.

Над разбитым в прах тысячами ног пустырем, не­щадно пылившим летом и превращавшимся в лужу грязи весной и осенью, по воскресным дням гудел многоголосый говор, заливались противным верещани­ем надувные чертики, трещали вертушки.

—  Свежей холодной воды! — кричали мальчишки, бойко торговавшие водой из водопровода.

—  Сладкий, как мед, холодный, как лед! — рас­хваливали ядовито-красный «лимонад». Тут же про­давались подозрительные пирожки с «гусаком», пель­мени, ватрушки, леденцовые петушки.

В щепном ряду грудой наваливались сита и реше­та, желтели на солнце деревянные лопаты, корыта, :квашни и кадушки, лубяные салазки, детская мебель, плетеные корзинки, игрушки. До рези в глазах крас­нели, зеленели бумажные цветы. Тупо смотрели гип­совые собаки-копилки, таяли на жаре стеариновые 1уси. Между рядами расхаживали картузники, порт­ные со своими изделиями из старья, из перекрашен­ного, перелицованного товара.

В особом ряду помещались благообразные старички в пыльных накидках, важные тетки в черных шалях и чистенькие старушки с седыми кудерьками. Про них говорили: «из бывших». Иногда называли их фамилии, вздыхая или подсмеиваясь. Здесь чувствовался запах нафталина, затхлости, продавали диковинные лампы с абажурами, медные подсвечники, лампадки, пыль­ные, неопрятные кружева, шкатулки, книги в старин­ных переплетах с застежками. От этих обломков, вы­несенных на барахолку, тянулись нити к купеческим особнякам, дворянским домам в центре города, где уже не было бывших хозяев, но еще многое напоми­нало о них.

строительство Мартеновского цеха Орско-Халиловского металлургического комбината

Старое и новое!

Еще до школы, до первых уроков, мы учились на улицах города, видели, как что-то отживает, уходит, как меняется облик города, как новое входит в жизнь. В ? Мы узнавали новые слова: колхоз, пятилетка, пром­финплан.

Пятилетка! Для нас это была большая стройка. В городе появились большие заборы, за которыми под­нимались строительные леса, на подводах возили кирпич, песок, доски и бревна.

Все как-то зашевелилось, ожило, зашумело.

Несмотря на строжайшие запреты матерей и ус­кользая от бдительных бабушек, мы часто отправля­лись бродить по городу и часами любовались, как копают котлованы для будущего Дома промышленно­сти, Дома Красной Армии, как растут кирпичные сте­ны первых больших жилых домов.

Пятилетка была не только стройкой. Мы видела как много нового вносила она в жизнь людей. Вот, например, как-то , незаметно исчезла бирж труда.

Безработица! Наша нынешняя молодежь знает это слово из книг, из газет. Оно доносится оттуда, из-за рубежа, из капиталистических стран, и кажется по­этому каким-то чужим, далеким.

А ведь и у нас в городе, как и по -всей стране, почти до тридцатого года немало людей были безра­ботными. Чтобы устроиться на работу, они ходили на биржу труда. Моя мама тоже была безработной. Несколько раз она брала меня с собой на эту бир­жу. Десятки молодых парней и девушек, мужчин и женщин толпились там в мрачных коридорах, отме­чались в каких-то списках.

В одной из стен было окошечко, закрытое наглу­хо. Изредка оно открывалось. Безработные бросались туда, протягивая документы.

—  Санитарки! — кричали из окошечка. Толпа от­ступала, пропуская вперед нескольких женщин. Сча­стливиц оформляли на работу.

—  Смазчики!

Худосочный, явно конторского обличья, люд топ­тался в нерешительности. Наконец находились охот­ники, и окошечко закрывалось. Подождав некоторое время, люди разбредались по улицам в поисках же­ланных объявлений…

Первая пятилетка быстро покончила с этим уни­зительным делом. Одна за другой открывались школы фабрично-заводского ученичества. Стройки пятилетки поглотили всех безработных. В те дни мы услышали о Магнитострое, Днепрострое. Повсюду запестрели призывы:

«Даешь Тракторный!»

«Комсомолец, на шахты Донбасса!»

И тысячи коммунистов, комсомольцев  садились в поезда, ехали на восток, в Донбасс, на Урал.

Все мы знаем теперь Орско-Халиловский металлур­гический комбинат. Самую твердую сталь варят здесь из богатой руды. Медь, яшма, газ — вот чем славен Орск. А в начале тридцатых годов деревушка Халило­во принимала первых строителей.

Орско-Халиловский металлургический комбинат

Однажды на строительстве комбината случился прорыв. Нужны были люди, нужно было ускорить до­ставку оборудования.

—  Халилово,  Халилово!.. — слышалось везде. Началась  мобилизация.   На прорыв   посылали   ра­бочих с заводов Самары.

В то время я уже учился в школе. С первого клас­са мы знали об ударниках пятилетки, о героях тру­да, видели их на плакатах.

Ударники представлялись нам необыкновенными людьми.

И вдруг однажды слышу от матери:

—  Павла Афанасьевича в Халилово посылают!

—  Как! Да он же старый совсем…

—  Едет — значит це старый.

Павел Афанасьевич Власов жил в нашем доме, на первом этаже, много лет. Он был тихим, скромным человеком. Я долго не знал, что он был участником русско-японской войны и даже чуть ли не Цусимско­го боя.

Работал Павел Афанасьевич механиком. Рано ут­ром, зимой затемно, летом по холодку, отправлялся он на свою мельницу пешком через весь город, не на­деясь на трамвай. В руках нес мешочек с завтраком. Возвращался вечером, пропитанный маслянистым за­пахом, с потемневшим от металлической пыли лицом.

В Халилово Павел Афанасьевич уехал один, жена осталась дома. О первом же его письме узнал весь двор.   Со слезами   рассказывала  Александра  Васильевна, что муж живет в землянке, что с питанием плохо, а работают по две смены подряд.

Мы удивлялись: чего де плакать? Ведь раз Павел Афанасьевич работает по две смены, значит он ударник… Ударник пятилетки и с нашего двора.

Карбюраторстрой 1932

Халилово было где-то далеко. Но вот появилась и в нашем городе ударная стройка — Карбюраторстрой. Тогда за оврагом Подпольщиков не было ничего кроме дач. Одноколейная трамвайная линия действовала только летом.

Строительство началось на пустыре за четвертой просекой. На всех углах в городе висели объявления:

«Требуются землекопы, каменщики, возчики, плотники».

В центре города алели кумачовые лозунги:

«Комсомольцы! Дадим первый советский карбюратор!»

Многие парни и девушки с нашей улицы, еще недавно ходившие в школу, устроились на строительство карбюраторного завода. Они ходили на работу с такими же мешочками как у Павла Афанасьевича, возвращались покрытые кирпичной пылью, выпачканные известью, получали рабочие карточки и отчаянно важничали. Высшим шиком нашей улицы считалось, выходя в среду взрослых, переставать замечать мелюзгу, малышей. И мы воспринимали это как должное.

Они строили жилые дома. А на четвертой просеке вырос палаточный городок. Там жили сотни приезжих.

Как-то нас водили туда на экскурсию. В глубоких котлованах работали тысячи людей. Они рыли лопатами землю, носили кирпич на носилках, обтесывали топорами бревна. Ни подъемного крана, ни бульдозера, ни экскаватора. Лишь иногда появлялся грузовик.

Куйбышев 1940

А корпуса росли, все выше поднималась заводская труба. Завод строила вся Самара. Часто назначались субботники, ­рабочие с других заводов, студенты, служащие ходили на железную дорогу выгружать строительные материалы, на Волгу — вытаскивать бревна из воды.

Пришел день, и завод дал первую продукцию. Наши карбюраторы стали ставить на первые советские автомобили и тракторы.

В 1936 году горком комсомола в театре юного зрителя устроил встречу пионеров города с первым стахановцем карбюраторного  завода  комсомольцем  Николаем Курьяновым.

Как не терпелось нам увидеть человека, побывавшего в Кремле на Первом Всесоюзном совещании стахановцев, первого орденоносца! Он рисовался нам богатырем, человеком невиданной силы.

А на трибуне появился молодой паренек невысокого роста, с челкой на лбу. Смущаясь, он долго не мог начать говорить, а мы что было силы били в ладоши, кричали, с восторгом разглядывали орден Трудового красного Знамени на его груди.

Свою речь Курьянов начал с приветствия, а потом по простецки заявил:

Думаете, я какой-нибудь особенный? А я самый обыновенный, ребята. Такой же, как все. Жил в деревне, учился, потом послали меня в ФЗУ на карбюраторный. Ну, правда, учился хорошо, кончил с четвертым разрядом. Начал работать, освоил станок, понял что можно больше нормы давать. Для этого просто старание нужно. А если еще лучше работать, тут головой покумекать придется. Интересно. Придумаешь что-нибудь — две-три нормы выполнишь…

В перерыв мы обступили Курьянова, бесцеремонно тянулись к ордену. Коля — его сразу начали так называть — подробно рассказывал о Москве, о совещании и все  повторял:

— Наш рабочий брат — стахановцы. Я в Москву ехал, стеснялся. А как увидел всех — да это же все наши ребята, только с других заводов. А так — наши!

Как полагается, Коле повязали пионерский галстук. И это еще больше сблизило нас. Ведь нам быд0 по двенадцать-тринадцать лет, а Коле — семнадцать

Куйбышев 1942

Его имя было занесено в книгу Почета краевой комсомольской организации, в историю нашего комсо­мола. И мы впервые поняли, что история создается не только где-то там, далеко, на Магнитках и Днепростроях, и пишется она не какими-то особенными, ис­ключительными людьми, а творится также и у нас на глазах, в нашем городе, нашими самарскими —.. куйбышевскими ребятами.

2 responses to “Куйбышев первой пятилетки

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s