Борис Кожин о евреях Самары

Борис Александрович

Проблема Самара, а может и не только ее, но и всей России — психология некоторых мемзеров, людей родившихся в смешанных браках, где одним из родителей является еврей. Так в 1990 годах многие обратили внимание на тот факт, что самые шумные антисемиты в 63 регионе — это мемзеры, имеющие прямые ходы в медиа-пространство.  Почему эти люди выбирали такую репутацию для меня до сих пор загадка, может они рассчитывали на громкий и продолжительный скандал, который будет работать на их рыночный успех, не знаю. И тем не менее факт остается фактом…

Тем более ценны для нас информационные материалы, где люди сплавленной крови и культуры, рассказывают о своей жизни. К их числу, например, относится и Борис Александрович Кожин, человек — легенда. Нашел его интервью в книге, куда вошли лучшие материалы из самарской газеты Тарбут, редактируемой в 1990 годы Александром Бродом.

С главным редактором Самарской студии кинохроники Борисом Александровичем Кожиным мы говорили в его кабинете, одном из трех или четырех, оставшихся от всей студии. Зажатая со всех сто­рон «коммерческими структурами», она казалась крошечным, случайно сохранившимся островком в море рынка — остатком некогда бушевавшей здесь совсем другой цивилизации.

Борис, ты тут что пожизненно? Все куда-то исчезает, пропадает, трансформируется, а ты и твой кабинет — как были. По -моему, если когда -нибудь отольют медаль в честь студии, на ней надо выбить твой профиль.

—  Ее уже никогда не отольют, а мой профиль тоже меняется — как-никак 28 лет, как я здесь. В российском кино нет ни одного редактора с таким стажем. Долго­житель, кинематографический раритет. Птеродактиль, вымирающий ящер. Когда я пришел в августе 69-го, нас была целая группа во главе с Галиной Владимировной Шапошниковой, и. о. главного редактора, меня пригла­сили старшим.

А почему она — «и.о.»?

— Потому что не была членом партии. Кстати, так и не вступила. Умерла «неверующей». В 78-м, когда она ушла, я унаследовал ее должность и эту ее приставку — «и.о».

То есть ты тоже не был в партии?

—  Тогда нет. Должность старшего редактора под­разумевала членство, но не так чтобы уж очень строго. А главный редактор — номенклатура, тут «обязаловка».

Да и с работой связано. Например, я приезжаю в Оренбург, звоню секретарю обкома по пропаганде Щербакову, прошу выписать мне на завтра пропуск.

— Да зачем же пропуск? — говорит он. — По партби­лету пройдете.

— Нет, нужен пропуск.

Он выписывает, а когда мы встречаемся, спрашивает:

— Вы что же, партбилет дома забыли?

— Нет, — говорю, — я забыл вступить в партию. Вроде бы пошутил, но он не понял или не принял тона.

Меня долго уговаривали, в Комитете по кинематографии целый скандал, там за голову схватились, когда узнали. «Это сколько же у вас Кожин в и.о. ходит?» Дело дошло до обкома, меня вызывали зав. отделом культуры Русских, потом Попов, секретарь по идеологии. Я говорю им: «За­чем обязательно в партию, ведь я вас устраиваю как редак­тор?» — «Устраиваете. Но так надо». В конце концов они меня уломали. Но тут началась история с рекомендация­ми. Желающих дать ее было много, начиная с директора Г. Спевачевского. Но мне принес рекомендацию наш стар­ший режиссер Д.А. Дальский: «Рекомендую Кожина Б.А. в члены КПСС. Такие люди должны быть в партии». Сам Дальский, в партии с 1924 года, имел значок ветерана к 50-летию в КПСС. Но в райкоме уперлись: не по форме. «Старика не надо обижать, не говорите ему, но соберите новые рекомендации, по форме.» Наконец, и это уладилось. Я написал заявление: «Прошу при­нять меня, потому что считаю, что если буду в партии, то у меня будет больше возможностей помогать людям». И опять скандал, опять — не по форме. Но тут уперся уже я, сказал, что ничего больше писать не буду, никаких там «в первых рядах строителей коммунизма». Приняли. Было это в 1980 году, а в 90-м я вышел из партии. Ровно 10 лет. Интересно: вступал я в день рождения Ленина, а вышел в день рождения Брежнева.

«Пятый пункт» не помешал?

— По паспорту и по российским законам я — русский, так что тут никаких препятствий не было. Но вот с самим паспортом тоже вышла история — поинтереснее, чем с партбилетом. У меня мама — чистокровная еврейка, Бронислава Давыдовна Крейнман, а отец — чистокров­ный русский — Александр Федорович Кожин, он ушел на фронт и не вернулся. Воспитывался я у матери и бабуш­ки, то есть в еврейской семье, и когда заполнял бумаги на паспорт, в графе «национальность», естественно, на­писал: еврей. Прихожу получать, а мне не дают, говорят: «Иди к начальнику». Я прихожу: майор в годах, русский человек. Спрашивает: «Почему ты написал — еврей?» -«Но я же там воспитывался».

— А мама знает?

Я сказал, что нет, не знает, да и зачем это ей.

— Ну вот, — говорит он. — Иди и посоветуйся с мамой. Ты можешь, конечно, остаться евреем, но можешь запи­сать «русский». Иди и посоветуйся.

Когда я рассказал обо всем матери, она долго молчала. Потом сказала:

—  Иди и передай этому майору большое спасибо. И напиши: русский. Хватит того, что я натерпелась.

Но ведь в Самаре не было еврейских погромов. И вообще антисемитизм никогда не проявлялся здесь открыто.

—  Открыто — нет. Но неприязнь, скажем так, была, сами евреи чувствовали это мгновенно. Мама же приехала с Украины, там они прошли и через погромы, и через открытые оскорбления, унижение, ущемление прав. Прятались в подвалах, в погребах, им спускали туда хлеб, продукты. За укрывательство убивали. Когда они в 20-м приехали в Самару, здесь был голод, на улицах валялись трупы, но им это казалось раем по сравнению с Украиной. Она не знала как следует языка, знала укра­инский, польский и еврейский, и все же дала нам высшее образование. Мама — медик, у нее 63 года трудового стажа, здесь она работала в лаборатории в детской поликлинике на Самарской.

—  Рядом с ТЮЗом? Я же там лечился. Там был знаменитый старый врач. Как же его фамилия? Да, Гринберг, все шли к нему.

— Гринберг Самуил Абрамович. Это целая эпоха для Самары, он лечил еще Челышовых, Шихобаловых, наше поколение застало его уже на излете. Мама была хорошим диагностом, но у медиков есть правило: не лечить своих самим, всегда приглашали со стороны, и к нам приходил Самуил Абрамович. Помню, как я лежал с большой температурой, почти в бреду, и пришел он. Долго, не то­ропясь, раздевался в прихожей, снимал черные галоши с красной подкладкой, на которой было выдавлено — «С.Г.». Он снимал их долго, потом медленно шел в комнату. А у меня мелькало: «Значит, ничего особенного, если не то­ропится». Сквозь пелену я видел, как он проходил мимо книжной полки, брал книгу. «Пушкин. Ты, наверное, не читал?» Листал книгу, потом садился у кровати: «Хочешь, я тебе почитаю?». И брал руку, как бы между прочим, считал пульс. Мама спрашивала: «Чайку, Самуил Абрамович?» -«С удовольствием». Он пил чай, что-то говорил мне, а я уже тихо, про себя, радовался: «Значит, ничего особенного, значит не заразное». Он никогда не спешил, проводил у нас час, не меньше, у других, наверное, так же. Потом уже я спросил его: «Самуил Абрамович, сколько человек вы принимаете за день?». Он пожал плечами: «Двоих, ну, иногда троих». Это было его лекарством: неторопли­вость, спокойствие, участие. Но это я только взрослым понял. Однажды мы пошли с ним в цирк, кто-то принес два билета. Он был уже совсем старый, ходил с палкой. Мы шли очень медленно, он останавливался на каждом шагу — с ним все время здоровались, раскланивались. Он и тут не торопился, расспрашивал: «Сережа, как твоя нога? Танечка, как горло?». Протягивал не руку — палку, ее по­жимали. Когда мы все-таки вошли в цирк — не поверишь — все встали, зааплодировали. Он умер в 60-х, я работал тогда в «Оргэнергострое», мама спросила: «Ты можешь поместить извещение в «Волжской коммуне»? Я поехал к Шестакову (он лечил и его), но Шестаков отказался: «Я не могу печатать без согласования с обкомом, а сегодня вос­кресенье». Я просил Свойского, Шикунова, они ходили, но ничего не помогло. Звонили даже в Москву, Страхову, бывшему редактору «Волжской коммуны», работавшему в «Правде» (тогда он был уже на пенсии). Но и Страхов ничего не смог поделать. Извещение так и не поместили. Что это, если не антисемитизм? На похоронах Айзикович, директор оперного театра, сказал: «Нас собралось здесь человек триста, а должен быть весь город».

Позже я встречал еще одного, очень похожего на него человека — Бориса Григорьевича Баскина. Это был луч­ший портной в городе, он работал в ателье на углу Чапаевской и Ленинградской. Борис Григорьевич обшивал всю Самару, у него всегда была очередь, свои постоянные клиенты, отношение к нему было как к Гринбергу. Он был портной милостью божьей, почти святой. Когда он входил в магазин «Ткани» на Ленинградской, про­давщицы кидались к нему, ему давали стул, сантиметр. Он сам отмерял ткань на костюм или брюки. «Они ведь как меряют ткань? — говорил он. — Они ее тянут, а она живая». Я шил у него свой первый в жизни костюм. Когда я пришел на последнюю примерку, он долго ходил во­круг меня, что-то одергивал, покачивая головой — один борт пиджака слегка косил. Наконец Борис Григорьевич как-то радостно дернулся и полез рукой за подкладку. Когда он вынул руку, на ладони лежал толстый — кон­ский, как тогда говорили, — волос. Пиджак теперь сидел идеально. Я поблагодарил и сказал, что очень доволен. «Молотов тоже был доволен», — заметил он.

В другой раз он поправлял мне брюки, и мы догово­рились, что я зайду за ними в определенный час. Но в тот день, кажется, это пришлось на праздники, была страшная запарка, мы что-то срочно снимали, и я опоздал на полчаса. В ателье никого не было, кроме швейцара в униформе и с седой окладистой бородой. На мой вопрос швейцар ска­зал, что Борис Григорьевич ждал меня и ушел совсем недав­но. «Он понес ваши брюки вам домой», — добавил швейцар. Я обрадовался, торопливо поблагодарил и бросился домой. «Нет, вы не поняли, — строго остановил меня швейцар. -Борис Григорьевич Баскин сам понес вам брюки домой». Когда Баскин умер, я встретил этого швейцара на кладби­ще, на похоронах. Он подошел ко мне и извинился за тот случай. Должно быть, принял за родственника.

Борис, пацанами мы никого не делили на евреев, русских или там армян, все были для нас одинаковы. Как, впрочем, и потом. Но ты помнишь, конечно, по улицам старой Самары ходили Пиня, Кислый Лимон, — мы бегали за ними, что-то кричали. Пиня часто останавливался, свистел. Он всегда, точно веригами, был увешан какими-то сумками, ме­шочками. Одни говорили, что это действительно вериги-булыжники, которые он носит якобы во ис­купление грехов всех евреев, а они его за это кормят, другие утверждали, что там золото…

—  Конечно, я помню Пиню, его настоящая фамилия Гойфман, Пиня Гойфман. Но это я узнал уже потом. Взрослым. В любое время года он ходил в вытертом, не­определенного грязно-серого цвета пальто, а в мешочках, которыми он был обвешан, были не булыжники и не золото, а тряпки, все его барахло и, наверное, кое-что из продуктов — его действительно подкармливали. Это был городской юродивый, психически больной человек, -и это знали все взрослые в старой Самаре 40-60-х годов, и дразнить его могли только мальчишки. Он и правда свистел, особенно вслед женщинам, и даже плевался, но, в основном, на себя. Однажды я видел, как его чуть не избил какой-то пьяный, но на того сразу накинулась чуть не толпа: «Ты кого трогаешь, Пиню?!». Не знаю, что бы они с ним сделали, если бы не заступился… сам Пиня.

Жил он в старой синагоге на Чапаевской улице, там, на первом этаже у него был свой уголок, а кормили его в еврейских семьях. Недавно я написал о нем небольшую статью в Самарскую энциклопедию, которую редакти­рует С. Лейбград. Желающие могут прочитать: 3-й том, 95 год. Статья вместе со снимком: Пиня сидит на ла­вочке, в полной своей «форме». Оказалось, известный самарский фотограф Володя Емец успел его когда-то снять. И умер Пиня Гойфман в Сызрани, в доме для престарелых, куда его отправили, когда начали ремон­тировать синагогу.

Ты столько лет на кинохронике. Вы когда-нибудь снимали фильм, героем которого был бы еврей? Во­обще фильм о евреях?

— Несколько лет назад мы сняли спецвыпуск журнала «Современник» в двух частях — «На будущий год в Ие­русалиме». Это фильм о самарских евреях, как им теперь живется. Теперь потому, что лет 7-10 назад такой фильм был бы просто невозможен. Тогда популярным был такой «цирковой» анекдот. Появившийся на арене шталмей­стер объявляет: «Гвоздь программы! Только один раз

в сезоне. Смертельный номер: человек-еврей!». Смешно, конечно. Но ведь этот анекдот — готовая притча.

Борис, а что же теперь?Работы почти нет. Ты приходишь и сидишь в этом кабинете. Ждешь, когда все изменится?

—  Ну, это отдельный разговор — кинохроника и все такое. Вот, видишь?

Он встает со стула, нагибается и достает из-под шкафа большую доску, на ней написано: «Они были первыми» — и дальше имена первых операторов, режис­серов, редакторов Самарской студии кинохроники.

— Я снял это из вестибюля, у входа, им ведь ни к чему, —он имеет в виду те самые «коммерческие структу­ры», занявшие здание. — Они даже не знают, кто это, для них это пустой звук.

Ботва, как говорит мой внук.

— Как он говорит — «ботва»? Может быть. Все было, и все прошло. — Он снова нагибается и кладет доску за шкаф. А может, и не «ботва», посмотрим.

Беседовал Геннадий Костин 1997, апрель

19 responses to “Борис Кожин о евреях Самары

  1. спасибо, всегда интересно послушать Б.А.Кожина и книги его читаются замечательно.

  2. Общественная палата проводит показ фильма о самарцах трудной судьбы. На презентации будет Борис Александрович о персонажах говорить и на вопросы отвечать. Все на кино!!!
    20 февраля в 17:00 ТРК » Гудок» площадка исторического парка» Россия моя история»

  3. А врачей братьев .Гримбергов я тоже знал. Старший работал педиатром, а младший терапевтом в клинике мединститута. В поликлинике около ТЮЗа я лечился в детском возрасте. А вот со старшим Гримбергом уже в институте встретились — он преподавал, а я учился. Известные врачи были.
    Хорошо помню и Пиню Гофмана. Но кислым лимоном звали не его. Кислым лимоном звали женщину, тоже психически больную. Она жила где-то в районе улиц Галактионовской и Льва Толстого. Горбатая, сморщенное лицо, на лбу большая шишка. Больше походила на кислый лимон чем Пиня Гофман. О ней ходила легенда что она была когда-то очень богатой женщиной, но сошла с ума после того как её обокрав покинул её любовник. Но думаю это только легенда. Мальчишки её часто обижали крича ей вслед — «кислый лимон». Её обижали и взрослые, особенно мужики из нашего двора, заманив играть в лото на деньги обманывали. И она уходила каждый раз как ребёнок плача.
    А потом опять приходила играть. Погибла под колёсами автобуса.
    Я сам русский, но среди моих друзей всегда были люди разных национальностей, в том числе и евреи. В школьные годы часто был дома у товарища-еврея. И видел, что к ним иногда приходил Пиня. И отец товарища что-то шепотом говорил Пине и давал ему деньги. Мой товарищ мне сказал, что еврейские семьи через Пиню передают деньги на поддержание синагоги. Может это выдумка моего товарища, а может и правда.
    А в том, что возникли сложности с опубликованием в газете некролога или объявлении о смерти Гримберга национальность никакого значения не имела. Просто подобные объявления без разрешения сверху давать было нельзя.Просто есть люди которые любые свои неудачи по любому вопросу будут связывать с национальным вопросом. К счастью, не все. Когда умер профессор Аминев я от имени коллектива нашей больницы попытался дать телеграмму соболезнования. Но давал за свои деньги. Не приняли — не положено без свидетельства о смерти. Тогда послал как служебную за счёт больницы. При очередной ревизии мне эту телеграмму вписали в акт как не целевое использование средств.Я не говорю уж о том, что мне пришлось стоимость телеграммы внести к кассу больницы с опушенной головой. И никакого национального вопроса здесь не было. Но если бы фамилия покойного звучала по иному?
    А вот вступить в КПСС и выбыть мне тоже пришлось как описанному и.о. редактора. Даже более комичнее.Хотя тогда было не до смеха.

  4. Но кислым лимоном звали не его. Кислым лимоном звали женщину, тоже психически больную. Она жила где-то в районе улиц Галактионовской и Льва Толстого. Горбатая, сморщенное лицо, на лбу большая шишка. Больше походила на кислый лимон чем Пиня Гофман. О ней ходила легенда что она была когда-то очень богатой женщиной, но сошла с ума после того как её обокрав покинул её любовник. Но думаю это только легенда. Мальчишки её часто обижали крича ей вслед — «кислый лимон». Её обижали и взрослые, особенно мужики из нашего двора, заманив играть в лото на деньги обманывали. И она уходила каждый раз как ребёнок плача.
    А потом опять приходила играть.
    ========
    У нас в Негритянском посёлке была в 1970-80-е годы пожилая женщина Аня Мац (кажется, еврейка). Несмотря на почтенный возраст, её все так и называли — Аня. Она ходила по улице и разговаривала сама с собой, повторяя при этом «ну да, ну да». Иногда мальчишки смеялись над ней, но большинство народа относилось к ней с уважением.

  5. У писательницы Дины Рубиной как-то спросили: «Почему в её романе «Синдром Петрушки» наш самарский Пиня Гофман живет во Львове?» На это был дан такой ответ: «Ваш Пиня — это настолько колоритная фигура, что жить он мог только во Львове.»

  6. В раннем детстве я и не подозревала, что когда прибегала с улицы домой вся растрёпаная и чумазая после игр в «козаки -разбойники», родители говорили:» Ну ты как Пиня!», что это реально существующий человек. Думала, что это какой-то литературный персонаж! Спасибо автору, выяснилось через полвека!😄

  7. Вот и Михаил Перепёлкин в своей передаче подтверждает, что Пиня Гофман и Кислый Лимон это две разные личности. Ой, а Михаил рассказывая про Пиню остановился около ворот во двор моего детства. Это на Галактионовской улице. Всё до боли знакомые места. Именно на этом пяточке прошло моё детство, моя юнность. Но всё в далёком-далёком прошлом.
    Прочитал статью Бориса Райгородского про Пиню. Позабавила одна из легенд про него. Особенно утверждение что «… гэбисты выписали психотерапевта из Москвы, который сделал заключение, что у Пини детский ум». Почему позабавила? Во-первых диагноз. Но главное, из Москвы выписали (!!!) психотерапевта. Какой важный Пиня Был! Самарских специалистов естественно для него было недостаточною. И с какой стати психотерапевта, а не психиатра? Конечно это легенда. Ну что с неё взять? Но ведь кто-то изобретал её и с какой целью? Вот они какие гэбисты — до чего человека довели!
    Только вот делать из Пини святого не стоит. Не такой он уж и безобидный был. Конечно, если его не трогать, то и он никому зла не причинял. Но иногда он свистел молодым женщинам не только в спину, но и в лицо. Предствьте себе девушку которой проходящий Пиня внезапно делая резкое движение и свистел прямо в лицо. Да и плевки не всегда не достигали цели. И второй момент, когда ребятишки его выводили из себя криками «Пиня», он внезапно мог кидать в них камни. И не теми камешками которыми он играл, а большими. И в карманах его плаща всегда прозапас такие были. И родители тех лет всегда предупреждали своих детей не подходить близко и не дразнить его. Всегда очень трудно предугодать, что у психически больного на уме. В 80-е годы я жил в другом районе города. И в соседнем подъезде нашего дома
    жил писихически больной молодой мужчина. Он тоже всё время ходил по нашей улице и часто проходя мимо молодых женщин обращался к ним изображая иностранную речь. Но никогда никого нетрогал. Как и Пиня часто просто с благодушным видом наблюдал за игрой маленьких детей во дворе. Я всегда предупреждал своих детей сразу уходить от него подальше. Психиатры гарантировали его безобидность. Но потом он убил свою мать, отца. Родной сестре удалось спастись.

  8. Меня тоже психотерапевт поразил) Думаю, их вообще в те годы не существовало в СССР — они стали появляться в 1990-х (или конце 1980-х).
    В городе, где я сейчас живу, есть один псих. больной, крепкий мужик средних лет, он с утра и до заката ходит по городу кругами, довольно быстрым шагом. Относительно безобиден, но периодически матерится на встречных прохожих-мужчин и намахивается на них кулаком. Однажды подбежал к девушке сзади и сделал подножку, она упала и ударилась головой об асфальт, хорошо что не сильно (обошлось без последствий).
    Есть и другой мужик — «сумасшедший сантехник». Ходит по городу с большим гаечным ключом и размахивает им, громко матерясь при этом.

  9. На проспекте Ленина во время моей юности ходил худой дядька семитской наружности в военной форме и с командирским планшетом. Подходил к людям и о чем то пытался говорить. Иду как то в девятом классе мимо Академкниги , вдруг возникает этот кадр, подходит ко мне и говорит: мы с тобой должны поговорить, я мимо мимо и делаю ноги, а он мне в спину кричит потом поговорим в следущий четверг в поезде. Я тогда никуда не ездил, и подумал что дядька нездоровый. Прошла неделя и вдруг родители мне купили билеты в Москву, у меня там мой старший брат в Бауманке учился, что то срочное отвезти. И в поезде тот дядька был!!!! Мимо прошел, поздоровался, но не заговорил. Вот и думай после этого про однонаправленность Хроноса!

  10. Пиня Гофман не был уникальным даже в Куйбышеве. А если бы он не был евреем? Вот на улице Арцыбушевской рядом с Полевой бродил немолодой человек. Просил копеечки или у пивной бочки оставить на дне кружки немного пива.Совсем голодным он не был — на в шестидесятые годы во всех столовых нарезанные куски хлеба на всех столах стояли свободно, а стакан чаю стоил копейки Ни имени ни фамилии этого человека никто не знал. И даже в отделе милиции его все знали как Хоттабыч. На Арцыбушевской напротив общежития мединститута была баня, Я не знаю существует ли она сейчас. Так вот под лестницей в этой бане и жил Хоттабыч. И видимо банщики относились к нему благосклонно и он не был таким грязным как Хоттабыч. И одежда старая, но чище чем у Пини. Много раз милиция задерживала Хоттабыча за бродяжничество и устраивали его в дом престарелых. И каждый раз Хоттабыч бежал и снова под лестницу бани. Но Хоттабыч в отличии от Пини был действительно безобидным и ни одного случая жалобы на его поведение не было. Очень добродушный старик — книжный Хоттабыч и то более сердитым был. Я все студенческие годы был дружинником народной дружины. Как раз это был наш участок. И в отделе милиции нас просили не трогать Хоттабыча за бродяжничество, так как им уже надоело его оформлять в дома престарелых. Но кто-нибудь сейчас вспомнит Хоттабыча?

  11. Ой, ошибся в тексте — «… он не был таким грязным как Хоттабыч». Не Хоттабыч, а Пиня.

  12. Вера Тележко, чьи воспоминания опубликованы в отдельной теме, тепло отзывалась о евреях:
    «В 1942 г к нам в дом, в котором мы занимали 3 комнаты, в порядке уплотнения вселили 2х молодых людей — Геннадия (фамилию я не помню) и Матвея Аранзона.
    У последнего в Минске немцы уничтожили отца и мать в еврейском Гетто, а его и его сестру Милю спасли соседи.

    С Матвеем Аранзоном судьба меня сталкивала не один раз. Он был ко мне неравнодушен, но моя милая баба Маня, истинно православная женщина, заклинала меня, чтобы я не влюблялась в еврея. Что делать – очень сильны предрассудки у нас.
    Нужно сказать, что меня саму часто принимали за еврейку, даже самые старые евреи. Несмотря на то, что в моем роду ни со стороны отца, ни со стороны мамы евреев не просматривалось.

    Необходимо отметить, что всю жизнь я работала с евреями и думаю, что более преданных людей трудно найти среди людей других национальностей.»
    http://www.proza.ru/2014/04/10/1575

  13. Я как то рассказывал Михаилу Перепелкину про одну старушку в начале 80х когда работал в городе .И когда ходил с офицерами кафедры на обед часто видел эту пожилую женщину ,которая летом везла тележку в которой в коробке сидела кошка, на плече бабули сидела ворона,а на веревке шла небольшая собачка.Зимой тележку заменяли санки ,но персонажи были все те же.Причем это было на улице Галактионовской на углу с Красноармейской и только через 35 лет я разговорился с соседкой по даче ,которая жила на Чкаловской и она тоже вспомнила про нее.Она жила одна и любила животных ,но соседи по злобе али как обижали ее ,обещая всех извести вот она и всегда когда уходила куда либо брала их с собой.Интересно может кто помнит ее и смог бы дополнить мой рассказ.

    • Возможно, я помню именно ее. В 80-90-00 годы ходила по Ул. Ульяновской старушка, одета во что-то черное, катила тележку, в которой был навален какой-то хлам. А вокруг нее толпой бегали собаки, две-три привязанные и штук пять свободные. Помню выражение лица старушки — полуулыбка, какая бывает у юродивых. Видел ее много раз в течение лет 25. Всегда на Ульяновской. Мы студентами между собой звали ее Дурова, в честь дрессировщицы. Последний раз видел ее в начале 2000-х.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s