А потом пришла катастрофа

надпись, что рыбная ловля запрещена никого сегодня в Грачевке не пугает

Минувшим летом я рассказывал о неизвестном водохранилище на родине моих предков по линии отца — в селе Грачевка Кинельского района, правда потом знакомые ребята с Электрощит Самара рассказали, что они после моей публикации приезжали туда на ночную рыбалку и наловили там приличных карпов.

О том, что там должна быть или по крайней мере была когда-то рыба, гласит и покосившаяся надпись на запруде «Нерест. Лов запрещен», правда непонятно кто поставил эту табличку — подписи там нет.

Однако случайно мне тут в руки попала сборник «Зеленый шум», выпущенный в 1988 году Куйбышевским книжным издательством и я в очередной раз понял, что ушедшая советская цивилизация была целым космосом, о масштабах которого мы сегодня, спустя 30 лет даже не догадываемся.

Дело, в том, что один из рассказов в этом сборнике, написанный Вячеславом Чечуриным, как раз и рассказывает о реке Грачевка и водохранилище, которое я в 2017 году посчитал заброшенным (здесь я исходил из материалов Кинельской районной прессы).

Так, вот, а перед 1988 годом это водохранилище было настоящим экономическим оазисом, здесь разводили малька, за которым приезжали покупатели даже из соседней Оренбургской области. Здесь люди в очереди по несколько суток стояли, чтобы мальком затариться. В ныне умирающей Грачевке тогда даже свой ихтиолог был!!! Суммы сделок измерялись десятками тысяч рублей наличными на один борт (еще до инфляции устроенной в самом конце 1980 годов правительством Павлова).

А потом на родину моих предков пришла катастрофа в виде Горбачева, Ельцина и Титова. Тогда же в начале 1990-х, как рассказал писатель и местный уроженец Иван Никульшин, в Грачевке и местный клуб сожгли.

клуб в Грачевке оказывается сожгли 25 лет назад

Наступило время управляемого хаоса и разных демагогов, после которых Грачевское водохранилище и выглядит брошенным в 2017 году. Это удивительно, но оказывается в 63 регионе не только хлебозаводы, свинокомплексы, ЗИМы и Авиакоры рыночники громили, рыбохозяйствам, где разводили мальков, тоже досталось. Хотя казалось бы — рыба всегда выгодна, люди-то всегда хотят кушать, ан нет, хаос политики оказался сильнее чувства голода — страну убивали по всем мыслимым форматам, именно во время передела собственности возможны самые быстрые обогащения. Пусть даже за спиной остается пустыня.

Итак читайте, как жили в ныне умирающем селе Кинельского района 30 лет назад.

НА ГРАЧЕВСКИХ ПРУДАХ

Вячеслав ЧЕЧУРИН

Грачевка — застенчивая степная речушка. Только по весне, захмелев от талых вод, она говорлива и размашиста. Тут ей русло не указ, разбежится по низинкам, разбросает серебрис­тые рукава, поднимет буйные травы… Однако проходит июнь, достигает зенита, накаляется солнце, и только бурые хвосты конского щавеля на потрескавшейся земле напоминают о корот­кой речкиной молодости. На лето прячется Грачевка в тень ивняка, чуть слышно ступает по дну оврага. Но редкий год до­ходит до полноводной Самары.

Может, и хватило бы силенок у речки, да в самом глубоком месте, там, где поддерживают Грачевку студеные ключи, пере­крыла русло плотина. Вокруг пруда бульдозеры наскребли кра­теры рыборазводных водоемов. До сентября растет в них молодь карпа. Потом, в редкий промежуток между дождями, серы­ми, холодными, приезжают на Грачевку автобойлеры, окрест­ности оглашаются ревом моторов, лаем собак и голосами людей. Вода из нерестилищ процеживается сквозь металлические сетки рыбоприемников, пенясь и -поблескивая упущенным мальком, пропадает в бурьяне. И вновь наступает тишина на берегах Грачевки, мертвая тишина до следующей весны.

река Грачевка

В этот раз вышла незадача. То ли старший ихтиолог Квасов чего-то не рассчитал, то ли труба водостока на новом нерести­лище оказалась не того диаметра, однако собрались покупате­ли из охотохозяйств и колхозов области к полноводному озеру. Пустая вода шла через рыбоприемник весь день, весь вечер, Журчала и сейчас, в сумерках, а до дела было так же далеко, как до дома.

Многие мужики, смирившись с мыслью, что пруд не сойдет До утра и малька они получат не раньше завтрашнего обеда, кое-как угомонились в тесных кабинах машин. И только чело­век десять, самых опытных, наперед знающих, что малька, как и в прошлые годы, на всех не хватит, продолжали сидеть у догорающего костра, потягивая заваренный на зверобое чай, отгоняя сигаретным дымом звонких комаров и охраняя свою близкую очередь.

Здесь собрался бывалый люд, не раз коротавший ночь на площадках перед элеваторами и комбикормовыми заводами. Белой вороной затесался в их круг курносый экономист из «Луча» Лешка Клевцов. Городской парень, не проживший в селе и месяца, он оценивал новый для себя мир как по инструк­ции: здесь — черное, здесь — белое, так должно быть, а так — нет. Ночевка в голой степи той инструкцией не была предусмотрена, поэтому Лешка забавно костерил начальство, ихтиологов, комаров и тем веселил компанию.

На пару с Лешкой разговор вел местный егерь Горошилов. Весь день этот сутулый и жилистый мужик лет под пятьдесят был на побегушках у Квасова, но теперь, уступив кровать в ва­гончике полевого стана старшему ихтиологу, вновь превратился из посыльного и кашевара в хозяина здешних мест. Соскучив­шись по человеческому общению, егерь в беседе «тянул одеяло на себя» и, зацепившись за какое-нибудь острое словечко Клев-цова, нанизывал на него такую байку, что бывалые охотники только хмыкали, а потом, взглянув на доверчивые веснушки экономиста, от души смеялись.

…— И ведь правильно Горошилов предлагал. Взяли бы в «Южном» насос от поливной машины — дома бы спали. Это же куриные мозги надо иметь… — вспыхнул в очередной раз Клевцов. Но егерь, вместо того чтобы поддакнуть, вдруг басо­вито возразил:

— Не ска-жи-и… Куриные мозги разные бывают! Вот куро­патка, к примеру. После войны ее было здесь, как саранчи. Любой дурак настрелять мог. Повыбили лишних, и выясни­лось — умная птица! Стайка в кучку собьется, в центре пету­шок, как столбик, встанет. Головой круговерть. Засек тебя, трехрукого, и фыр-р-р, нет стаи!

раньше о ней писали рассказы

Зимой, значит, дело было. Высмотрел я стайку, подобрался к ней, насколько лощинка позволяла. Приподнимаюсь, глядь — а по левую от меня руку и по тому же адресу —лисица! Пол­зет, ничего, кроме куропаток, не замечает! Чтоб тебя моль поела, думаю! Собака ты на сене, ни себе ни людям! Но не крикнешь же: куда, дура, в рыжей дохе?! Вернись, заме­тят!

Делать нечего. Прилег, наблюдаю. А плутовка, не доходя до стайки метров тридцать, вдруг разворачивается и начинает ползти,., задом наперед! И хвост — трубой!

Тут Горошилов сделал паузу, ожидая реакции слушателей. Первым не выдержал, поддался на провокацию приземистый мужик в ондатровой шапке.

—  Врет, — раздался в чуткой тишине его скрипучий голос — Все врет!

Все, спохватившись, рассмеялись, а егерь, повысив голос, как будто читал победную сводку,      торжествующе закончил:

—  А я вам говорю, когда лиса подобралась таким манером к стае и по белому снегу    полетели серые перышки, я понял: куриные мозги могут быть и под шапкой! В голой степи, где лишь сухая полынь рябит в глазах, хитрая лиса… прикрылась своим хвостом!!

Смех раздался с новой силой, однако потешались уже не столько   над  горошиловской  байкой,  сколько   над  неверящим мужиком. Судя по номеру на его машине, он был чужак, из соседней области. Весь день маячил рядом с Квасовым, и старший их­тиолог не гнал его «из-под ног», как прочих досужих советчи­ков, а терпел, обходя при встрече стороной. Поэтому тертые мужики относились к чужаку с подозрительной неприязнью. Что за птица? Зачем прикатил, когда и своим малька не хва­тает?..

сюда приезжали за мальком за сотни километров

—  Вольготно тебе здесь, Горошилов, — продолжал бубнить Лешка. — Сегодня ты — на куропаток, завтра — на косулю, а послезавтра…

—  На мамонта! — кивнул с улыбкой егерь. Помолчал, пере­жидая смешок, продолжил: — А что?! Вдруг забредет! Места здесь тихие, для плуга негодные, то топь, то солончак. Есть где разгуляться и птице и зверю. Да и человеку тоже. Я так думаю, не скоро из него, из человека, выветрится охотничий дух, не скоро последний добытчик превратится     в … заготовителя.

—  Где же ты эту цаплю… добыл? Ишь, как флаг вывесил!— Лешка со злым прищуром кивнул на шест, врытый рядом с вагончиком. — Редкая птица, стрелять ее законом запрещено.

—  Плевать он хотел на твой закон, — откликнулся задетый за живое мужик в шапке, застегивая верхнюю пуговицу на ватнике. «Гляди, как тепло вырядился!» — отметили про себя «опытные покупатели». — Как будто знал, что ночевка пред­стоит!»

Горошилов не сразу ответил, вроде как прислушиваясь к журчанию воды. Немного погодя ласково посмотрел на Клевцова и кивнул в ответ:

—  Это ты, Лешка, точно сказал, цапля — птица редкая. Причем с двух сторон. На редкость прожорливая, раз! Я из этой выпотрошил больше сотни мальков. Вместо пугала водрузил. А во-вторых, послушай, как я ее добыл… Вон за тем бугром, где у Грачевки свое, родное озерцо, у цапель — что-то вроде соборной площади…

—  Молиться прилетают! — гыкнул кто-то из мужиков.

—  Может, когда и молятся. После того случая я лично не знаю, что про них, носатых, думать..

С месяц назад дело было. Собрался я на то озеро молодых цапель проведать, больно забавные… Да не ко времени явился. Стая была чем-то взволнована, гомонила, будто неприятное известие обсуждала, а потом… Потоптались, поругались они, значит, и вдруг вижу; расступаются, образуют круг, а в серед­ку выпихивают одну цаплю. У той клюв висит, крылья уронила… Одно слово, провинившаяся.

Цапли между тем начинают ходить по кругу. Сначала под­прыгивая, пощелкивая клювами и покрикивая, потом все тише… и быстрее, быстрее. И вдруг из этой стремительной тишины выскакивает в центр еще одна птица — и тюк несчастную по голове!

Ударила — вернулась в круг. Следом выпрыгивает другая цапля, тоже бьет! Потом третья, четвертая.., И так до тех пор, пока у обреченной не подкосились ноги.

Стая тут же снова, загомонила, смешалась, захлопала крыль­ями, а потом поднялась и улетела.

остатки советской цивилизации

А я сижу на земле и чувствую — не могу встать. Голова кружится, ноги ватные, а сердце в груди… Как будто это по нему острым клювом и раз, и два, и три… Когда отдышался конечно, пошел, посмотрел. Вроде здоровая птица была, а не сопротивлялась.

—  За что ж они ее так? — тихо произнес Лешка.

—  Болтала слишком много, — мрачно хмыкнул мужик в шапке.

—  Сам гадаю, — вздохнул Горошилов. — Но, похоже, суд был. Вынесли приговор и того… привели в исполнение.

—  Крутые птицы, — покачал головой Клевцов. — А та, на­верное, сволочь была…

—  Тебе видней, у тебя верхнее образование, — улыбнулся егерь. — Но точно могу сказать, среди нашего брата сволочей побольше. Что здесь, в округе, творится, когда первые замороз­ки подсластят озимые! Вслед за кабаном, косулей, зайцем на поля съезжается столько стрелков!.. И ведь без разумения, ночью, из-под фар лупят… заготовители!

Для Лешки, выросшего в зеленом пригороде, первые замо­розки имели терпкий аромат поздних яблок.

Мальчишеские набеги на Сад-совхоз не обходились без «шухеров», ссадин на локтях и коленках, тумаков от сторожей. Но тут он предста­вил, как несколько десятков стволов гонят по мертвенно-бело­му коридору не зайцев, не лис, не табунок кабанов, а его с друзьями и на ружейных мушках беспомощно прыгают круг­лые стриженые затылки…

—  Звери! Вот звери. А ты, егерь, куда смотришь?

—  На озера, милок, — с грустной усмешкой ответил Горо­шилов. — Мне бы их уберечь. Того и гляди маточник или ре­монтный пруд бреднями процедят. А то еще новую моду взяли хозяйственные мужики — малька воруют! Лень с удочкой сидеть, так они выроют на огороде «бассейну», запустят туда сеголетков. Комбикорма для них не проблема! Глядишь, к зи­ме — центнер-полтора карпа! Правду я говорю? — Горошилов посмотрел на мужика в шапке, тот скривился в ответ: скажешь тоже… Потом решительно поднялся и со словами: «Хватит брехать», — затопал к своему бойлеру, стоявшему на отшибе.

Но Клевцов все не мог угомониться.

—  Все ты верно говоришь, все по правде. Но почему у нас так получается: правда себя словами защищает, а кривда — ружьем?.. Стрелять надо!

—  Мой приятель, в соседней области, пальнул по одному нахальному «газику». Из «номера с тремя нолями решето сделал. Два года условно схлопотал. Так что, брат, говорильня — она дешевле обходится! — с этими словами поднялся и Горошилов.

—  Решето из номера? Дробью? Он что же, в упор стрелял?— не поверил кто-то.

—  Нет, с двадцати метров. Есть такие ружья, — ответил егерь.

—  Опять заливает.

—  Ну, Горошилов! Ну, дает! — загалдели мужики.

—  Чтоб мне не сойти с этого места! — Егерь, до того без­различно переносивший насмешки, вдруг обиделся.

—  Скажешь тоже! — не унимались мужики.

—  И скажу, если не верите! Дед моего знакомца получил то ружье еще в империалистическую, от генерала в подарок. За меткость. Он смолоду заядлым охотником был, по волкам крупный специалист. Вот на войне, на первой да на граждан­ской, его искусство и пригодилось.

Потом произвел он на белый свет двух сыновей да дочь. Похоронив отца, стали братья наследство делить. Обо всем вроде договорились — ружье поделить не могут. Каждый себе тянет. Тоже охотники были, в родителя.

Ну, и порешили братья так: у кого у первого в семье сын родится, тому й владеть ружьем. Но решить-то порешили, но оба к тому времени холостые ходили, а тут Отечественная грянула. В один день братьев забрали — ни тот ни другой в село не вер­нулся. Досталось ружье сестрице, а от нее уже…

Тут скрипнула дверь и на крыльцо вагончика, шурша болот­ными сапогами, вышел помятый Квасов.

—  Хватит лясы точить, спать мешаете, — буркнул он. — А ты, Горошилов, того… Сходил бы к Кузьмину. Надо ему передать, чтобы в конторе второй сачок взял, не дога­дается.

—  Может, лучше телеграмму послать? — робко пошутил кто-то из мужиков, имея в виду, что до райцентра, где жил старший егерь, десять километров, да еще и ночь…

—  Ворошилову раз плюнуть! Правда, Юрий Константино­вич? — хвастливо заметил Квасов. — Утром на кузьминской машине и вернешься.

—  Чего не сходить, если надо, — поднялся егерь и, подмиг­нув Лешке, с той же готовностью, с какой днем выполнял многочисленные поручения крикливого ихтиолога, направился в ночную степь. Мужики, посмотрев вслед его уверенной, раз­машистой походке, потянулись к машинам.

 *   *

Густой и монотонный храп шофера Ваньки Кудреватова так и не дал Лешке поспать.

Остатки сна развеял шум мотора где-то в стороне и… ти­шина, которой недоставало привычного журчания воды. Заво­зившись, Клевцов высунулся из окна кабины. ГАЗ колхоза «Прогресс» стоял на месте. К лобовому стеклу изнутри была приплюснута  шляпа  старика  Афанасьева,  первого в очереди.

—  Кто же это такой прыткий? — вслух спросил себя Лешка и,   совсем   очнувшись,    двинул   локтем   шофера.  —  Заводи!

Обходят!

. На большом страдальческом лице Кудреватова не сразу обозначились глаза. Потом он начал зевать, потом промычал:

—  Сперва движок прогреть…

—  Ну, холера! — вскипел Клевцов, распахнул дверцу и выпрыгнул в мокрую траву. Злым шепотом, ткнув пальцем в сторону  рыбоприемника, добавил:   —  Гляди,  если  подъедешь третьим!..    —

Мелкой рысью бросился в предутренний туман.

У рыбоприемника хлопотали трое. Старший ихтиолог чер­пал металлическим сачком живую серебристую массу и разливал ее по ведрам. Подставляя порожние, хватая полные, ведра, между водой и бойлером рысцой бегал мужик в ондат­ровой шапке. Его шофер, сидя верхом на цистерне с надписью «Вода», сливал молодь в люк.

—  Восемнадцатое… — с натугой прорычал Квасов, заполняя очередное ведро. — И чего ты, дурак, весь вечер мозолил глаза Горошилову?

—  Соскучился! Точно, соскучился… Он у вас присмирел… Сидит как блаженный, про птичек… заливает! — отрывисто откликался мужик. — А ты сам-то, Квас, придумал… «За вто­рым сачком сходи»… Расскажу Багратычу… Повеселю!

—  Свяжешься с вами… Двадцать… Дай вздохну! — Дород­ный Квасов утер рукавом пот со лба. Сейчас в его красивом лице проступило что-то крысиное.

—  Эй! Эй, вы чего?! — подал голос Лешка Клевцов. —- Пер­вый у нас — Афанасьев… Потом — я, потом… А с какой стати чужим, да без очереди?!

Мужик в шапке пронесся с ведрами мимо, даже не глянув на Клевцова. На обратном пути бросил:

—  Пособи, экономист! Следом тебя загрузим, раз ты — вто­рой…

—  Твой след знаешь где? — задохнувшийся от бега и зло­сти, одуревший от бессонницы Лешка показал далеко в степь.

—  Как тебя? Клевцов? Не мешайся, ради бога, — досадли­во хлопнул сачком по воде ихтиолог. — Долги мы отдаем соседям. Понимаешь, долги! С прошлого года за нами тридцать тысяч…

—  Чего ты всякому объясняешь! Давай черпай! — прикрик­нул на Квасова мужик и погромыхал пустыми ведрами…

—  А накладная есть? — вдруг раздался с плотины знако­мый голос. В одной руке Горошилов держал металлический сачок, в другой — ружье какой-то необычной, забытой изящ­ности.

—  Ты?! Ты… где шатаешься?! — после секундного замеша­тельства набросился на егеря Квасов. — Моя, что ли, работа — малька черпать?

—  Не твоя, Степаныч, — уверенно ответил Горошилов. — Твое дело — бумаги. Ответь, пожалуйста, по какому праву отоваривается этот ворюга Зубов.

—  Нет, вы слыхали! Как он меня обозвал? — замер и по­багровел мужик. Ткнул пальцем в Лешку. — Свидетелем будешь! Я этого рецидивиста… за оскорбление личности… на нарах сгною. Сваливай отсюда вместе с пугачом, шементом! А то…

В сбившейся набекрень Шапке, отведя для удара правую руку с тяжелый, полным ведром, по-крабьи переставляв   ноги, Зубов полез на вал.

— Ребята, бросьте! — фальцетом вскрикнул Квасов.

тот самый сборник, где я нашел рассказ о реке Грачевка и водохранилище

—  Эй, куда? Врешь! Не возьмешь! — наконец-то осознал происходившее Лешка, в три прыжка оказался рядом с мужи­ком, попытался перехватить его правую руку.

—  Пшел, мозгляк! — просипел Зубов, скользя на склоне и силясь вырвать рукав. Вдруг он неожиданно ловко крутанул­ся, и из Лешкиных глаз посыпались искры. Все вокруг закру­тилось стремительно и тошнотворно и затем померкло.

Один за другим два выстрела привели Лешку в чувство. Он, скользя руками по глине, весь в мальке, приподнялся, прищурился и увидел, как в редеющем тумане скрывается бойлер, оставляя за собой темный змеистый след. Над Лешкой склонился Горошилов, егерь беззвучно шевелил губами. «Я оглох», — подумал Клевцов. Но следующая мысль испугала его еще больше: «Уйдет. Зубов уйдет».

И вдруг сквозь глухую стену прорвался бас Кудреватова:

—  Куда уйдет? С такой дырой в корме! До первого поста ГАИ!

—  Догнать… Рыба… тридцать тысяч… — с трудом ворочая челюстями, попросил Лешка.

И перед тем, как от страшной боли снова потерять сознание, он увидел: из строя подъехавших машин выскочил и устремил­ся в погоню бойлер с надписью «Живая рыба».

Взято с «Зеленый шум», Куйбышевское книжное издательство, 1988 год

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s